Она говорила на очень правильном английском:
— Разве это не великая вещь, которую создала Франция? Из каждого города и деревни во Франции пришли деньги, чтобы построить эту церковь на Монмартре. Многие люди приобрели камни церкви, и их имена вырезаны на этих камнях навеки. Я слишком нуждаюсь, чтобы это сделать — и все же я хотела бы владеть маленьким камешком. Я бы просто сказала им: «От Ванды», потому что, конечно же, на фамилию не стоит обращать внимания; у меня такая длинная фамилия, ее очень трудно писать — да, я бы попросила их написать: «От Ванды».
Джейми и Барбара слушали вежливо, но без симпатии и без понимания; а Мэри даже немножко улыбалась над тем, что казалось ей простым суеверием. Но воображение Стивен было тронуто, и она расспрашивала Ванду об ее религии. Тогда Ванда обратила благодарные глаза на Стивен, внезапно ей захотелось завоевать ее дружбу — она выглядела такой уверенной и спокойной, когда сидела здесь, в этом мирном кабинете, наполненном книгами, что стояли в ряд. Она была великой писательницей, разве об этом не говорили все вокруг? И все же она, без сомнения, была такой же, как Ванда… О, только Стивен лучше справилась со своей судьбой, она боролась с ней так, что теперь судьба служила ей; это было прекрасно, в этом действительно была подлинная смелость, подлинное величие! Ведь в это Рождество никто, кроме Мэри, не ведал о горечи в сердце Стивен, тем более — импульсивная, переменчивая Ванда.
Ванду не пришлось два раза просить, чтобы она начала рассказ, и скоро ее глаза уже загорелись огнем прирожденного религиозного фанатика, когда она говорила о маленьком польском городке, с его церквами, с его колоколами, которые всегда звонили — рано утром, на рассвете, начиналась месса, потом «Ангел господень» и вечерня — они все звонили и звонили, говорила Ванда. В годы преследований и распрей, войн и бесконечных слухов о войнах, которые грабили ее несчастную страну, ее жители держались своей древней веры, как подлинные дети матери-церкви, говорила Ванда. У нее самой было три брата, и все были священниками; ее родители были благочестивыми людьми, теперь они оба умерли, уже несколько лет как умерли; и Ванда вздыхала полной грудью, на которой висел крестик, тревожась о душах своих родителей. Потом она пыталась объяснить значение своей веры, но это ей никак не удавалось, ведь не всегда легко найти слова, выражающие духовную жизнь, то, что сама она знала инстинктивно; а потом, в эти дни ее ум был не совсем ясным из-за бренди, даже если сейчас она была трезвой. Подробности своего приезда в Париж она пропустила, но Стивен подумала, что о них легко догадаться, ведь Ванда заявляла, с забавной гордостью, что ее братья были созданы из камня и железа. Это были святые, по словам Ванды, бескомпромиссные, суровые и непреклонные, они видели перед собой лишь прямой и узкий путь, по каждую сторону от которого зияла огненная пропасть.
— Я была не такой, как они — ах, нет! — заявляла она. — И не такой я была, как мои отец и мать; я была… была… — она резко остановилась, глядя на Стивен горящим взглядом, который довольно ясно говорил: «Ты знаешь, какой я была, ты меня поймешь». И Стивен кивнула, угадывая причину изгнания Ванды.
Но вдруг Мэри, которой не сиделось на месте, положила конец этим рассуждениям, когда завела большой новый граммофон, подаренный ей Стивен на Рождество. Граммофон разразился новеньким фокстротом и, вскочив на ноги, Барбара и Джейми стали танцевать, а Стивен и Ванда — отодвигать столы и стулья, скатывать ковер и объяснять залаявшему Дэвиду, что он не может присоединиться к танцам, но может, если захочет, посидеть на диване и посмотреть на них. Потом Ванда обвила рукой Мэри, и они заскользили; несочетаемая пара, одна одета мрачно, как священник, а другая в мягком вечернем платье из синего шифона. Мэри нежно опиралась на руку Ванды, и Стивен осознала, что она отлично танцует, когда, закурив сигарету, наблюдала за ними. Когда танец закончился, Мэри поставила новую пластинку; она раскраснелась, и ее глаза явно загорелись.
— Почему ты никогда мне не говорила? — прошептала Стивен.