— О чем не говорила?
— Что ты так хорошо танцуешь.
Мэри помедлила, потом прошептала в ответ:
— Ведь ты не танцуешь, так зачем это было бы нужно?
— Ванда, ты должна научить меня фокстроту, — улыбнулась Стивен.
Джейми кружила по комнате с Барбарой, которую прижимала к своей неопрятной груди; потом они с Барбарой начали подпевать безобидным, но глупым словам фокстрота — если слуги и пели сейчас в кухне свои старинные бретонские гимны, никто из них не заботился о том, чтобы слушать. Развеселившись, Джейми запела громче, бешено кружась вместе с Барбарой, пока Барбара, то ли со смехом, то ли с кашлем, не взмолилась о пощаде, упрашивая остановиться.
Ванда сказала:
— Можешь получить урок хоть сейчас, Стивен.
Положив руки на плечи Стивен, она стала объяснять самые простые шаги, которые совсем не показались Стивен трудными. Музыка, казалось, была у нее в ногах, а ноги просто должны были следовать за ритмом. Она обнаружила, к своему большому удивлению, что ей нравятся эти современные танцы, не такие церемонные, и через некоторое время она довольно твердо повела Мэри, и они двигались вместе, а Ванда стояла рядом, выкрикивая указания:
— Шаги должны быть длиннее! Колени прямо — еще прямее! Не сбивайся так в сторону — смотри, вот сюда — веди ее вот сюда; всегда оставайся прямо перед партнершей.
Урок продолжался добрых два часа, пока даже Мэри слегка не утомилась. Она вдруг позвонила, вызывая Пьера, который появился с простым ужином на подносе. Тогда Мэри совершила необычный поступок: она налила себе виски с содовой.
— Я устала, — довольно раздраженно объяснила она в ответ на удивленный взгляд Стивен; и, нахмурившись, резко повернулась спиной. Но Ванда отшатнулась от бренди, как испуганная лошадь от огня; она выпила два больших бокала лимонада — во всем она доходила до крайностей, эта Ванда. Довольно скоро она объявила, что должна идти домой в постель, потому что последняя картина требовала всех ее сил до последней унции; но, прежде чем уйти, она пылко сказала Стивен:
— Можно, я покажу тебе Сакре-Кёр? Ты, конечно, видела его, но только как турист; а это значит, ничего не видела, ты должна сходить туда со мной.
— Хорошо, — согласилась Стивен.
Когда Джейми и Барбара, в свою очередь, удалились, Стивен обняла Мэри:
— Дорогая моя… разве это было не милое Рождество, в конце концов? — спросила она довольно робко.
Мэри поцеловала ее:
— Конечно же, это было милое Рождество. — Потом ее юное лицо вдруг изменилось, серые глаза стали жесткими, а губы обиженно сжались: — Будь проклята эта женщина за то, что она с нами сделала, Стивен… за это чванство! Но я выучила свой урок; у нас полно друзей без леди Мэсси и без Агнес, друзей, для которых мы не стоим наравне с прокаженными. — И она засмеялась, странным, безрадостным смешком.
Стивен вздрогнула, вспоминая предупреждение Брокетта.
Скромное, умеренное настроение Ванды держалось несколько недель, и тогда она, как утопающая, цеплялась за Стивен: она обитала в их доме с утра до ночи, опасаясь остаться одна хоть на мгновение. Нельзя было сказать, чтобы Стивен это приносило радость, потому что под Новый Год она много работала над серией статей и рассказов; не желая смириться с поражением, она снова начала точить свое оружие. Но что-то в жалких попытках Ванды оставаться трезвой, в самой ее зависимости, было глубоко трогательное, и Стивен откладывала свою работу, ей было отвратительно бросить это несчастное создание.
Несколько раз они предпринимали долгое пешее паломничество в церковь Сакре-Кёр; только вдвоем, потому что Мэри никогда не шла с ними; у нее было предубеждение против религии Ванды. Они взбирались по крутым улицам через пролеты лестниц — серые улицы, серые ступеньки, ведущие вверх из города. Глаза Ванды были всегда сосредоточены на их цели — они часто казались Стивен глазами паломника. Добравшись до церкви, они с Вандой стояли между высокими, массивными колоннами портика, глядя вниз, на Париж куполов и туманов, лишь наполовину открытый переменчивому солнечному свету. Воздух казался чистым здесь, на высоте, чистым и хрупким, как все духовное. И иногда этот могучий храм веры, этот удивительный рывок ввысь, этот молчаливый, но отчетливый призыв народа к его Богу пробуждал ответ в душе Стивен, и она, казалось, подходила к краю вековой и довольно страшной тайны — вечной мистерии добра и зла.
Внутри церкви был задумчивый полумрак, не считая широких озер янтарного огня, распространяемого бесконечными свечами, поставленными по обетам. Над высоким алтарем сияла дароносица с гостией, удивительно белая в свете свечей. Шум молитв, монотонный, тихий, настойчивый, исходил от тех, кто молился, протянув руки или сложив их крестом, весь день и всю ночь, за грехи Парижа.