— Если ты опасалась, что на тебя напал кто-то из нас, зачем ты всех собрала? Ведь это рискованно, тебе не кажется? — спросил он.
— Да я не так уж этого опасалась, — призналась она немного смущенно. — Но мне нужно было знать, мне нужна была уверенность… из-за надписи, понимаешь?
Шаффер кивнул.
— Поэтому в прошлый четверг, перед встречей, я припарковалась в канаве, невидимой с дороги. Мимо меня проехали две ваши машины, но ни одна из них не была цвета «голубой металлик». И только после этого я к вам присоединилась. Потому что, если это были не вы, я должна была вас предупредить. Этот псих написал «1» после «НЧС»! Догадываешься, к чему я клоню?
— Да. Я все время об этом думал, как нетрудно догадаться, — сказал он и нервно глотнул виски. — И не понимаю… Я никому не говорил, клянусь тебе!
— Я тебе верю. И я тоже никому!
— Ты думаешь, Магид мог?..
— Нет, Магид ничего не говорил. Он остался прежним, ни на волос не изменился, — добавила она с едкой улыбкой. — И у Магида, которого мы знаем, может, куча недостатков, но он не лжец. Если бы он нас выдал, он бы так и сказал.
Давид кивнул. Валериана всегда была права. Валериана умела читать людей. Это был один из ее талантов, помимо прочих.
— А как ты думаешь, Александр мог нас выдать? — деловито спросила она.
Он глубоко вздохнул, опустил глаза и медленно покрутил свой стакан.
— Послушай, Валериана, я знаю, ты считаешь виновным Александра…
— Но так и есть!
— Нет, я не согласен! Ты несправедлива! В тот день мы все слетели с катушек, — сердился он. — Все! Мы…
Ужасные образы ворвались в его сознание; он прижал кулак ко рту и начал его грызть от невыносимого чувства вины. Тот же ужас он прочитал в глазах Валерианы: она тоже ничего не забыла. А кто бы смог забыть?
— Это правда… Да… я тоже, — призналась она покаянно. — Но, Давид… Ничего бы этого не случилось, если бы Алекс не стал снова выпендриваться.
— Алекс не стал бы выпендриваться, если бы Клара его не спровоцировала!
Она побледнела и бросила на него злобный взгляд.
— Как ты смеешь!
— Лери, извини, но признай, что Клара всегда провоцировала… черт, ну ты знаешь, что я хочу сказать! Ты не можешь обвинять одного Алекса, их было двое!
— Вот именно, тогда их было двое, как ты говоришь. А сегодня есть один Алекс, — нанесла она ему удар.
Давиду показалось, что он получил оплеуху. От стыда он закрыл глаза, и из прошлого возникло сияющее лицо Клары. Когда он снова открыл глаза, Валериана смотрела на него с вызовом, сжимая в руках свой бокал.
— Когда я думаю о том, что с ней сделал Алекс!.. — бросила она яростно.
Он вздохнул и неодобрительно заметил:
— Лери… Александр сделал ужасный выбор, это правда, но…
— Но — что?
— У него хватило смелости сделать единственно возможный выбор.
— О, серьезно?
— Да, и я думаю, что в глубине души ты это признаешь… В тот день мой брат спас нам жизни, всем, — заключил он, пристально глядя ей в глаза.
Валериана выдержала его взгляд. Не говоря ни слова. Совершенно уничтоженная. Потом ее веки дрогнули, и две слезы покатились по щекам. Одна из них докатилась до уголка рта. Давид протянул руку и смахнул ее.
— Прости, Валериана, мне очень жаль.
— Ты говоришь, что он спас нам жизни, но Валериана, которую ты знал, в которую был влюблен, пытаясь изо всех сил это скрыть, в тот же день умерла.
Он покраснел. Ну что за ребячество! Двадцать лет прошло. Он муж. Отец. Как разоблачение его подростковой любви могло сегодня смутить его до такой степени?
— Да ты всегда был с ним согласен, так могло ли сегодня быть иначе? Кстати, твоей первой мыслью было позвонить ему. Ты всегда, и прежде всего, брат Александра.
Он взглянул на нее, но ни в ее взгляде, ни в тоне, ни в выражении лица не было упрека. Голый факт, она просто констатировала факт.
— В сущности, просто его тень.
— Перестань, Валериана.
Он осознал, что в тоне его голоса звучит мольба.
— Почему, Давид? Почему ты держишься за эту роль?
— Потому что она моя в нашем тандеме близнецов.
В его голосе прозвучал металл. Он забарабанил пальцами по столу, произнося «близнецы». Чтобы она услышала, чтобы поняла, что это именно так, а не иначе. Нравится ей это или нет. Нравится ему это или нет.
— Двадцать лет назад только ты мог повлиять на него, Давид. Только ты мог его образумить. И хотя сейчас ты оправдываешь его выбор, тогда ты был с ним не согласен!
— Хватит, Валериана! — прорычал он сквозь стиснутые зубы, сжав кулаки, чувствуя, как изнутри поднимается волна ярости и затапливает его, потому что никакие упреки не могли изменить того, что произошло, потому что он не осмелился сказать «нет», это правда, что он предпочитал верить в то, во что ему всегда нравилось верить: Александр знал, знал лучше него, лучше других; возможно, потому, что он был трусом, даже наверняка им был — трусом и просто тенью.