Отец не поднял глаз, мать сказала:
— Что еще придумаешь? Как это не поедешь?
— Так, не поеду, — ответила Дана. Руки совсем окоченели, и она натянула рукава свитера.
— Не растягивай рукава, — раздраженно сказала мать, — у меня нет желания выслушивать какую-то ерунду. Мы для тебя стараемся. Ты едешь, и точка.
Мать говорила и дальше, и отец начал ей поддакивать. В голове Даны уже был не тихий стук, он превратился в размеренные удары большого, мерно вращающегося черного колокола, он давил изнутри на глаза, заставляя прищуриться, словно вызывая страх, что веки не удержат их в глазницах. Дана сжала лоб рукой. Мать о чем-то спрашивала ее, но язык отказался повиноваться, Дана собралась, что бы все-таки сосредоточится и ответить, и в эту секунду раздался оглушающий стук – стук во входную дверь.
Дана так и не смогла даже пошевелится. Мать бросилась к дверям, чуть не сшибла Дану с ног.
Прихожая заполнилась звуками. Кто-то приехал, кто-то топал, радостно кричал, суетился. Дана заставила себя обернутся — мать встречала гостей. Это были двое ее старших братьев с женами. Она давно их не видела.
Братья звали ее к ним, жены осматривали ее, глаза их бегали по ее фигуре снизу вверх, сверху вниз, от спутанных волос до ног, казавшихся огромными в толстых вязаных носках. Жены были в дорогих шубах, их улыбки были напряженными, их взгляды скользили вокруг, одинаково по людям и по мебели. Братья Даны напряженно улыбались, смотрели на нее с любопытством, изучали ее лицо. А черный колокол бил и бил, и Дана стояла, смотрела на своего отца, на свою мать, на братьев, чьи рты не замолкали ни на секунду, на их жен, каждое движение которых было предельно брезгливым, смотрела, как все они мерзнут, как от холода у них сводит мышцы, как они громко смеются, чтоб самим не услышать, как скрипит в них лед, как они напряжены, как они брезгливы, как они мерзнут, мерзнут, мерзнут…
И они не смотрели на нее. Дана развернулась, чтобы выйти, ее мать кинула на нее быстрый взгляд, и весело сказала гостям, что Дана в этом году заканчивает школу и готовится к выпускным экзаменам.
Дана вышла и закрыла дверь, и услышала какие-то возгласы за дверью, и кто-то что-то сердито сказал, а кто-то засмеялся, но Дане было так холодно, а черный колокол заглушал все, все…
Она поднялась в свою комнату, там окна до половины занесло снегом, и лед был с обратной стороны стекла, а еще пахло краской и плесенью, а колокол все бил, и бил.
Дана опустилась на колени и вынула из-под кровати старый матерчатый рюкзак.
Она даже толком и не понимала, что запихивает в сумку – книги, одежду – в ушах стоял шум, озноб сотрясал все тело. Единственной осознанной мыслью была мысль о том, что возможно, она в очередной раз простудилась. Когда рюкзак оказался почти полон, Дана засунула туда небольшую часть содержимого своего тайника – только самое ценное. Она абсолютно не понимала, что делает. Вроде бы, это ее замершие руки открыли дверцу покосившегося шкафа, достали дубленку, натянули на голову шарф, обули огромные ботинки на меху, накинули на плечи рюкзак, а потом надели друг на друга засаленные перчатки. Колокол все бил и бил, а Дана быстро спустилась по лестнице, кинула равнодушный взгляд на дверь кухни, сквозь полупрозрачное окошко которой были видны силуэты ее родителей и братьев, решительно прошла в прихожую и распахнула дверь на улицу.
Ветер был сильным, а снег шел такой густой, что возникло ощущение, будто на улице туман, если бы только туман и ветер могли существовать одновременно. Двор замело, дорожки не стало видно, а калитка, распахнутая, на треть очутилась в снегу.
Дана не знала, куда ей идти. Проваливаясь в снег, она дошла до калитки и обернулась. Это суровое здание — ее дом. Маленькие стрельчатые окошки, первый этаж из кирпича, крашенного бежевой краской, второй — из сероватых досок. Несколько пристроек и гараж, напоминающий своей приземистостью и массивностью склеп.
Дана посмотрела вперед, поддернула вверх рюкзак и начала подниматься по заснеженному склону. Колокол не просто стучал внутри ее головы – он звал.
3
Узкие деревенские улицы были пропаханы колесами. Грязный снег сформировался в причудливые коричневые барханы, обледенелые лезвия, сероватую крошку. Дана брела вдоль рядов сельских магазинов. Люди сновали туда-сюда, таскали в руках сумки, толкались, немного суетились. Торопились, потому что на улице уже стало совсем темно и зажглись фонари. Казалось, что потеплело, потому что стих пронизывающий ветер, – но это было миражом: мороз усилился, и не представить, каким он будет ночью.