Дана вышла наружу. Она стояла в ярко освещенном факелами коридоре с низким потолком и рядом дверей. Дана думала лишь о том, что было бы неплохо поспать, все равно, лишь бы в тепле. И что даже если она не найдет Ториссона, то это лечь можно здесь, но она открыла тяжелую металлическую дверь комнаты напротив.
Комната была небольшой, каменная стена была снизу доверху занавешена плотной тканью. На укрытом толстыми шкурами полу, возле небольшого треножника с факелом, лежал светловолосый молодой человек. Он приподнялся на локтях, увидев ее, и довольно любезно спросил:
— Хочешь выпить?
Дана поняла, что это Эйнар. И подошла ближе. Он внимательно рассматривал ее:
— Это моего отца. На тебе сидит лучше.
— Ториссон… — Дана присела рядом с ним, и поняв, что просить его так не смотреть на нее, будто она под увеличительным стеклом, бесполезно, и сама так же уставилась на него. Она не видела Ториссона в школе и правда давно, но сейчас она поняла, что не видела его по-настоящему и сегодня. Весь холод в нем если и не исчез, но стал незаметен; он лежал на животе, подперев голову рукой, со стаканом в другой. Весь он будто пропитался золотым светом факелов, его серая тонкая мантия выглядела теплой, кожа порозовела, на концах светлых волос словно горели огни.
— Держи, – он протянул Дане стакан, она молча приняла его. Дана сделала несколько глотков, чувствуя, как горячее содержимое расслабляет и одновременно обжигает изнутри тело. Они оба растянулись на полу, и Дана, отвернувшись, спросила:
— Где мы находимся? Почему ты здесь?
— Ты хочешь спать и устала. Давай я расскажу тебе завтра. То есть, когда проснешься.
— Хорошо, — тихо ответила она.
Дана поставила стакан на пол, еще раз взглянула на Ториссона. Он лежал, закрыв глаза, на спине, раскинув руки, и во всем нем была какая-то затаенная боль. Однако та скорбная складка на лбу, которую Дана заметила днем, исчезла. Дана откинула за спину свои темные волосы, потушила факел и в темноте легла на пол. Но она не была неприятной, холодной, эта темнота. В тишину вплеталось дыхание лежащего неподалеку человека, которого Дана давно знала, но совершенно ей неизвестного, и почти что неслышное гудение какого-то механизма. Стало темно, тихо, и спокойно. Во тьме растворились все вопросы, и все мысли исчезли, мир канул во мрак, подобный тому, что был до его сотворения.
5
Рассвет опустил на Лабораторию тяжкий сумрак. Непроглядная тьма рассеялась, и частая снежная крошка смутно сеялась в воздухе. Тяжелые фонари, прикрученные к столбам, раскачивались в такт ветру и подсвечивали Лабораторию желтым неярким светом.
К зданию медленно подъезжали тяжело груженые телеги, неповоротливые фуры. Когда небо посветлело настолько, что бы можно было различать частые следы на снегу — отпечатки ботинок, шин, колес, лап лошадей и собак, к Лаборатории подъехало несколько одетых в черное наездников на гнедых лошадях. Они торопливо спешились и побежали внутрь, минуя внутренний двор, поднялись на высокое крыльцо и стремительно понеслись вверх по широкой лестнице, затем – по коридору, затем – по винтовой лестнице, снова вверх, снова по коридору, и, тяжело дыша, распахнули стальные двери, оказавшись в просторной темной комнате.
— Наконец-то, — довольно поприветствовал их невидимый обитатель комнаты, провел гостей вглубь помещения, а затем вернулся и захлопнул двери с резким, торжествующим звуком, который, подобно грому, прокатился по всему зданию.
Эйнар вздрогнул, как от удара. Он стоял в коридоре, прислонившись к каменной стене. Ториссон проснулся уже давно, он спал мало и беспокойно последнее время, а точнее, все время, что жил здесь: около четырех месяцев. Таинственные гонцы пронеслись мимо него к винтовой лестнице, дверь в которую находилась в конце коридора, и он слышал, как они вошли в комнату с железными дверями на последнем этаже, как победно они распахнули эти самые двери, и закрыли за собой.