Это было как два глухих удара, и Эйнар знал, что они значили: они отозвались болью, но боль казалась меньшей. Потому, что теперь он был не один.
***
Там был большой зал, с облицованными черной зеркальной плиткой стенами. Там были сотни труб, тянущихся по его стенам; они бежали отовсюду, с самых потайных уголков Лаборатории, но большая их часть начиналась из подвала. В зале трубы были прикреплены к большому стеклянному цилиндру, установленному в центре. Потолок зала поднимался высоко вверх, и терялся во тьме; его невозможно было увидеть, потому что все помещение освещалось мерным белым светом, шедшим из маленьких светильников, расположенных почти у самого пола.
Трубы и соединенные с ними сосуды мерно гудели и подрагивали, как большой, единый организм; щелкали, без перерыва, сотни маленьких приборов и устройств, наполнявших зал, некоторые из них светились, раскаленные, некоторые периодически выпускали облака пара, некоторые ритмично двигались или вращались…
Постоянно, не переставая.
***
Дана проснулась и с неохотой открыла глаза. Ничего со вчерашнего дня в комнате не изменилось: только по углам в треножниках стояли факелы, горевшие неярким светом. Она была одна.
Тяжкие, бредовые сны, роящиеся в голове всю ночь, уступили место столь же малоприятному бодрствованию. Только сейчас Дана обратила внимание на то, что в комнате отсутствовали окна. Однако одна из стен была полностью занавешена блеклым выцветшим гобеленом.
Позже к растерянности и тяжести прибавилось еще одно ощущение: Дане было невыносимо жарко. Пот мелкими капельками покрывал все тело; слабость в каждой мышце и пустота в голове – это состояние было ей хорошо знакомо – жар. Дану лихорадило.
Тяжкая дремотная волна вновь накрыла ее. Образы роились в голове – отец ведет на поводке большую собаку – изрытая земля, в которой копошатся маленькие, как жуки, коровы и лошади – пляж, на который накатывают зеленые волны – ноги по колено вязнут в раскаленном песке – пронзительные крики чаек – освежающий летний дождь.
Когда Дана пришла в себя в следующий раз, рядом с ней, на полу, лежало влажное полотенце, и стояла миска с холодной водой.
Так, в горячем забытье, прошел день. Судя по грохотанию ворот, доносящемуся снизу, наступил вечер. Дана приподнялась на локтях – горло словно что-то раздирало изнутри, и она решила выпить воды из большого чана в углу. Тогда она впервые за день увидела Ториссона. Он стоял спиной у противоположной стены, той, что была занавешена гобеленом.
— Эй, — еле слышно сказала она. Воздух обдирал разгоряченные легкие. Ториссон протянул руку к краю гобелена, нащупал там что-то и резко дернул вниз.
С грохотом, в клубе пыли, гобелен упал, и Дана зажмурилась, ожидая яркого света.
Его не было. Напротив, гобелен скрывал нишу в стене – стена ниши была закопченной. Дана подползла ближе по горе меха и одежды. Это была вовсе не ниша. Пол обрывался, и вниз уходила зияющая пропасть. Так же колодец из закопченных стен поднимался и вверх.
— Труба, — сказал Ториссон. Дана обернулась к нему. Он так же стоял на краю рядом с ней, распахнутыми глазами глядя прямо перед собой, в одну точку. Его лицо, одежда и волосы были в пыли, или, точнее, в пепле.
— Печь? Гигантская топка? – произнесла Дана.
— Да, — он медленно кивнул, — и если ее затопят – ничего хорошего. Ненадежное у нас укрытие.
— Гигантский крематорий? – прошептала она, поднимаясь на ноги и уходя прочь.
— Куда ты? У тебя жар, — окликнул ее Ториссон.
Она брела вперед, силясь в полумраке нащупать дверь, чувствуя, как пот ливнем катит по телу, как бегут ручейки по спине и груди, как подкашиваются от слабости ноги, и как плавно накатывает тяжкое забытье.
Ториссон шагнул к ней и помог снова лечь на шкуры, заботливо накрыл ими сверху, обтер влажным полотенцем лицо. Дана не сопротивлялась – ее разум погружался в мягкую тьму.
***
Эйнар медленно сел на пол, и свесил ноги вниз. Закопченная стена – это было все, что он видел. Он почувствовал ветер, поднимающийся снизу – вверх: он легко обдувал его протянутые вперед пальцы и развевал волосы. Странный запах ощущался у этого ветра: вроде бы свежий, отдающий морозным воздухом, но и одновременно – запах тлена, чего-то, что навсегда изменило свою сущность, перестало _быть_. Эйнар пытался представить себе, какова обратная тяга здесь должна быть, какой мощи языки пламени поднимутся ввысь и каким сильным будет гул огня, когда эту огромную печь затопят. Он думал и о том, как легко сейчас соскользнуть вниз и покончить со всем этим бредом. Лаборатория намертво приковала к себе его жизнь: он был здесь, существовал уже некоторое время, полностью оторванный от реального мира и что самое странное – не желающий вновь слиться с ним.