Та действительность словно выцвела, стала прошлым. Эйнар подумал о том, что если немного поднапрячься, то можно коснуться противоположной стены. Он так живо представил себе это: провести пальцами по маслянистой поверхности – и на них останется черный след. Черный след того, что некогда было сожжено здесь – а черт знает, что было. Он чувствовал – по этой трубе летела Смерть, а в трещинах кирпичей ему привиделись царапины от ее косы.
Эйнар всегда отличался хорошим воображением. Он усмехнулся, встал и вышел из комнаты.
6
Дана проснулась. Наверное, наступило утро. А может быть, еще продолжалась ночь; счет времени здесь иссяк.
Пробуждение было довольно-таки болезненным. Впервые за недолго проведенное здесь время, мысли Даны смогли оформиться, смогли собраться воедино; явить ей истинную картину ее положения.
Дана была нигде и сразу везде: ей казалось, что тот реальный мир, который она покинула, вообще не помнит о ней. Ее родители забыли ее имя, а помнят лишь призрака, тень, суть которой они вряд ли поймут когда-нибудь. Но мысли о них отозвались в душе Даны острой и резкой болью бессилия – осознание, что пропасть между нею и ее самыми близкими когда-то людьми расширяется, было черным и зияющим, как дьявольское око. Что до остального – эфемерные знакомые, одноклассники, с которыми она общалась – кто они? Есть ли смысл думать о них, зная, что сейчас они точно не думают о ней? Мысли летели, как воронья стая; разум Даны очистился, стал подобен бескрайнему серому небу, ясному и с четким горизонтом, достигнуть которого так просто. Но небо бесконечно, и появится новый горизонт: мысли летели свободно, свободнее, и быстрее. Что теперь? Это место, Лаборатория? Невидимые опыты и эксперименты – боже мой, может быть, ясность вызвана тем, что кто-то в данный момент так же бесцеремонно, как и своих подопытных, разделывает ее душу? Смотрит внутрь нее?
Лаборатория оказалась гиблым местом; однако в нем царила основательность и надежность, но лишь как временного пристанища. Дана сама не понимала до конца, почему остается здесь. Может быть, это было из-за Ториссона. Она не верила до конца в его полную непричастность ко всем проходящим в лаборатории экспериментам. И она боялась, что они ставят их на нем, хоть это и звучало, как бред. Вероятно, было в этом месте нечто такое, о чем он и сам мог не знать.
Итак, ни в прошлом, ни в настоящем Дана не видела ни малейшей искры света. Вся ее прежняя жизнь – учеба, семья, дом – казались плохо сделанными декорациями, а люди в этом мире – плоскими тенями. Настоящее ее было мрачной повестью, бесконечными, а главное, скорее всего ни к чему не ведущими скитаниями в темноте с такой же тенью как она – с Ториссоном. Дана ничего не знала о нем – о полумифическом создании, с которым она сейчас проводила большую часть времени; химерическим существом, которого она ни разу не видела при солнечном свете. Вероятно, думала Дана, что он растает, попав на солнце, причем быстро, как лед, если его кинуть в огонь. И не останется даже тени.
Сейчас они были тенями – тенями без прошлого. Дана поняла, что теперь, после Лаборатории, будущее, раньше такое четкое, вдруг превратилось в размытую, бесцветную картину, если ни зияющую бездну. Она даже не могла представить себе, что ее ждет, если уйти отсюда. Прежде почти сказка, Дыры и таинственные охотники, экспериментирующие с человеческой плотью и кровью, теперь стали явью.
Но Дана не знала того, о чем знал Ториссон. О том, что сделало его ночи бессонными, о главном эксперименте лаборатории – о том, зачем гудят круглые сутки котлы, зачем пламя выжигает воздух в застенках, зачем шумит по трубам вода, зачем эти странные звуки и странные люди, зачем подвалы полны свежей крови и почему в Лаборатории нет ни одного окна.
Дана не знала этого. Но та картина, ставшая ей вдруг ясной, окончательно разбудила ее. Так начался третий день, который она проведет в Лаборатории – без света солнца и свежего воздуха.
А может быть, это была и ночь. Ведь в комнате, где нет окон, нет разницы между ночью и днем.
Как ни странно, Дана чувствовала себя намного лучше. Жар прошел полностью. Она открыла глаза.