Внезапное волненіе и движеніе охватило всѣхъ присутствующихъ. Тоби даже показалось, что нѣсколько человѣкъ поднялось съ своихъ мѣстъ, чтобы выгнать Ферна, чѣмъ онъ и объяснилъ внезапное движеніе и шумъ. Но въ тоже мгновеніе онъ увидѣлъ, что и зала и всѣ находившіеся въ ней исчезли, — и передъ нимъ была опять его дочь, опять за работой, но въ еще болѣе жалкой, нищенской обстановкѣ; около нея не было теперь Лиліанъ.
Пяльцы, на которыхъ Лиліанъ работала, были отложены въ сторону и чѣмъ-то прикрыты; стулъ, на которомъ она обыкновенно сидѣла, былъ обернутъ къ стѣнѣ. Въ этихъ всѣхъ кажущихся мелочахъ заключалась цѣлая повѣсть, точно также, какъ и на поблекшемъ отъ страха лицѣ Мэгъ! Увы, эту грустную повѣсть слишкомъ ясно можно было прочесть.
Мэгъ работала, не поднимая глазъ, пока уже не стемнѣло такъ, что нельзя было видѣть стежковъ. Когда наступила полная темнота, она зажгла свою жалкую лампочку и вновь принялась за работу. Ея старый отецъ, съ любовью и тоскою смотрѣвшій на нее, оставался невидимымъ ей. Какъ глубока, какъ сильна была эта любовь было извѣстно только Богу! Хотя Тоби и зналъ, что она не можетъ слышать его, онъ безостановочно разсказывалъ ей нѣжнымъ голосомъ о далекой прошлой жизни, о колоколахъ.
Поздно вечеромъ, почти ночью, послышался стукъ въ дверь. Мэгъ отворила. На порогѣ показался какой-то неопрятный, съ потупленными въ землю глазами, печальный, полупьяный человѣкъ, съ длинной всклокоченной бородой, растрепанный, но тѣмъ не менѣе сохранившій слѣды былой красоты и стройности.
Онъ не двигался съ мѣста, ожидая разрѣшенія Мэгъ войти въ комнату. Отступивъ шага два, Мэгъ остановилась, молча смотря на него глазами, полными скорби. Наконецъ желаніе Тоби исполнилось:- передъ нимъ стоялъ Ричардъ!
— Могу я войти, Маргарита?
— Да, войди!
Еслибы Тоби раньше не узналъ въ этомъ человѣкѣ Ричарда, не узналъ его, пока тотъ не проронилъ ни одного слова, то теперь, слыша его сиплый, прерывающійся голосъ, онъ не могъ бы и предположить, что Ричардъ могъ такъ говорить!
Въ комнатѣ было всего два стула. Мэгъ дала ему свой и приготовилась слушать его, стоя на нѣкоторомъ разстояніи отъ него.
Ричардъ сѣлъ, уставившись тупымъ, разсѣяннымъ взглядомъ въ полъ, улыбаясь какою то жалкою, безсмысленною улыбкою. Онъ, казался до такой степени опустившимся, до такой степени безнадежно махнувшимъ на себя рукою, до такой степени погибшимъ, что она закрыла лицо руками и отвернулась отъ него, чтобы скрыть отъ него охватившее ее отчаяніе! Вызванный изъ оцѣпенѣнія шелестомъ ея платья или другимъ незначительнымъ шумомъ, Ричардъ поднялъ голову и заговорилъ съ такимъ видомъ, будто только что вошелъ:
— Все еще за работою, Маргарита? Какъ ты, однако, трудишься. Всегда такъ поздно?
— Да, обыкновенно.
— И начинаешь рано утромъ?
— Рано утромъ.
— Такъ и она мнѣ говорила. Кромѣ того, она говорила, что ты никогда не устаешь или по крайней мѣрѣ, никогда не показывала усталости, все время пока вы жили вмѣстѣ, даже тогда, когда бывала совершенно изнурена и работою и голодомъ. Да, впрочемъ я тебѣ это говорилъ уже, въ послѣдній разъ, какъ былъ у тебя.
— Да, — отвѣтила она, — и я просила тебя никогда больше не говорить со мною объ этомъ. И вѣдь ты мнѣ тогда торжественно обѣщалъ исполнить мою просьбу, Ричардъ.
— Торжественно обѣщалъ! — возразилъ онъ съ идіотскимъ смѣхомъ и тупымъ взглядомъ, — торжественно обѣщалъ! Конечно, торжественно обѣщалъ! Но что же мнѣ дѣлать, Маргарита? — послѣ довольно продолжительнаго молчанія, какъ будто вдругъ проснувшись, проговорилъ онъ, съ внезапно охватившимъ его оживленіемъ. — Какъ поступить мнѣ? У меня силъ больше не хватаетъ. Она опять приходила ко мнѣ.