Глеб Иванович тихонько и зло сказал:
-- Следить надо.
Теперь Глеб Иванович начал ходить от кабинета до детской и обратно. В квартире всегда было душно от накаленных потрескавшихся печек. Нянька полуотворила дверь. Глеб Иванович, приближаясь из зала, осторожнее ступал у дверей и замирал. Муся засыпала и пробуждалась. Нянька укладывалась на свое место и вставала.
Глеб Иванович устал ходить. Он сел на свое привычное место в столовой, вытащил из бокового кармана пиджака толстый бумажник и развернул его на коленях. Хранил Глеб Иванович в бумажнике письма Алеши, складывал их одно за другим туда и часто перечитывал.
Шла уже давно ночь. Глеб Иванович выглянул из столовой, В детской разговаривали, Он тихонько подошел к дверям. Нянька недовольным, заплетающиеся языком, зевая, говорила:
-- И будет, спать бы, матушка. Все я тебе сказки переговорила. Нечего больше и рассказывать. Весь городок храпит-похрапывает. Дедушка -- бородка кверху -- тоже спит. Мы одни с тобой полуночные птицы. Кормилец не любит детей, которые не спят... Он чего-нибудь и сделать может.
Муся тревожно спросила:
-- А что он может сделать?
-- Что да что! А возьмет да и обернет тебя в горбатую старуху. Личико сморщит. Вот ты охотница до винной ягоды... он и сморщит личико в винную ягоду.
-- Дедушка меня не даст.
-- Дедушка и не увидит и не услышит. Поглядим утром, а заместо Мусеньки идет старушка Марья с посошком.
Муся помолчала.
-- Будешь теперь спать? -- строго сказала нянька. Муся вдруг засмеялась.
-- Это ты, няня, нарочно! Тебе самой хочется спать.
-- Ах, наказанье! -- прошептала отчаянно нянька. -- Самой, самой... Такие слова говорит старому человеку. Не открывайсь, говорят, из-под одеяла! Брюшко надо в тепле держать. Хорошо вот и без огня полежать. Ночь-то не зря придумал бог, чтобы лежали люди на кроватях и отдыхали от жизни и от всяких болезней.
Нянька крепко и долго зевала. Глеб Иванович привалился к стене и тоже зевнул. А Муся, смеясь, вдруг сказала:
-- Ты, нянька, знаешь... свинья и врунья!
-- Что, что? -- испуганно, пораженная, зашептала старуха. -- Что ты сказала? Ох, господи! Кто тебя научил? Что ты, дитятко, в уме ли? Не жарок ли у тебя?
Глеб Иванович вытянулся и зажимал рот. Нянька ощупывала девочку и подтыкала одеяло с боков, шепча:
-- Стыд-то, стыд-то какой! Няньку свою свиньей и вруньей назвала. Да за что же это, курочка моя парунья, такие нехорошие слова?
-- А так... ни за что. Я от Семена слышала. Он тебя так назвал.
-- Семен -- человек старый... А тебя дедушка не похвалит, не похвалит... Вот завтра доложу ему.
Муся продолжала уже тише смеяться.
-- Дедушка не поверит. Я ему скажу, как ты у дедушки из буфета водку пьешь.
Нянька охнула. Глеб Иванович весело сделал пальцами в темноте. Муся сердито продолжала:
-- Ага! Кому больше попадет? Рассказывай еще сказку, тогда не скажу.
-- Матушки мои, -- недовольно бормотала нянька, -- и ка-а-кая же ты злющая растешь! Ко всему-то доброму у тебя сердца нет. Уйду, уйду от тебя, бог с тобой! Ищи себе другую нянюшку. Укорила старенькую за рюмочку. У дедушки-то не убудет. Кишки хотела погреть нянька -- а ты осудила. Говори, говори, рот-то тебе, может, господь бог искривит!..
Глеб Иванович наморщился и переступил. Муся радостно взвизгнула.
-- И еще и еще попалась! Дедушка тебя разругает, разругает! Рот искривит, рот искривит, рот искривит!.. Скажу, скажу!
Нянька нарочно всплакнула, а Муся сразу стихла и стала утешать ее.
-- Не надо, не надо, нянечка! Я нарочно. Не плачь, не плачь, няня! Расскажи мне еще одну сказочку, только одну!
Нянька долго не соглашалась. Муся уговаривала ее.
-- Ну, какую тебе? -- смякла, наконец, старуха. -- По второму разу не люблю говорить. Ровно бы все выложила. Поди, до утра времени осталось пустяки. Всю ночь языку нет отдыху. Говори, какую?
Муся серьезно и грустно сказала:
-- Как печка озябла.
-- А-аа, -- обрадовалась нянька. -- Да, да. Эту се-дня не говорили! Уговор -- не перебивать!
Глеб Иванович насторожился. Сказка была новая. Нянька кашлянула и начала нараспев сказку:
-- "Жил на свете скупой и жадный мужик. Так его в деревне Жадюгой и звали. И было у него вдоволь всякого добра: и земли, и хлеба, и скотины. А Жадюге все мало. Был Жадюга длинной и тонкой, ровно кол в огороде, такой жердило, а ребятишки ровно деревянные ложечки чашечкой вверх. Обкусанные такие ложечки. И случилось с Жадюгой одно дело. Стояла в избе у Жадюги в пол-избы черная печка. Мало топил ее Жадюга.
И была она холодная, неприветливая. Заберутся зимой на нее погреться ребятишки, а печке самой холодно. Печка же была наособицу. Печеклады когда ее клали, Жадюга худо кормил печекладов. Они в отместку Жадюге и набедили: научили печку понимать человечьи слова и говорить по-человечьи. Печеклады ушли, а Жадюга похаживал вокруг печи, поколачивал ее рукой по сырым бокам и приговаривал: