-- Племяш с товарищами зашел, батюшка! Ну, ко-нешно, и винишко в угощенье дяде, мое дело сторона!
-- Не место вину на кладбище, -- твердо сказал поп, -- пусть закладывают у себя дома.
-- Это верно, батюшка. А как же к дяде и не зайтить племяшу! Ровно бы родство почитать след?
-- Родству я не мешаю. Я против вина, Никита, говорю. С вином сторожка церкви плохая.
-- Так я-то, батюшка, чуть дыхну, мое дело сторона! Да и племяш-то у меня не больно усердствует. Боле для плепровождения времени. Церковь я блюду, кажись, так банк с деньгами солдаты не блюдут.
-- Церковь -- самое главное. Без повторенья чтобы в следующий раз...
Собирались в неделю два раза. Летом и осенью ходили с лугов. Перелезали в условленном месте через ограду под ветлой. Избоченилась тут ветла в поле широким боком -- и прикрывала. Ходил тогда за оградой Никита и бил в колотушку мелким горошком.
Когда не работала колотушка, пережидали на той стороне под ветлой и не перелезали. Уходили и так. А то колотушка, помолчав, затевала свою деревянную игру и звала. Во всякое другое время Никита сидел у калитки, поджидая от города, и остерегал. Сережка к дяде ходил прямиком.
Выставляли на стол, как собирались, зеленый стаканчик, каменные крендели и заговоренную бутылку водки: не убывала она, под красной занавеской в горке дежурила у Никиты. Окно Никита держал под ставней. В старый заброшенный склеп за сторожкой, под ржавым замком без ключа, замок от дурака, носил Никита полежалое, отворачивал березовой плахой, прислоненной в уголок, надгробную плиту, вынимал кирпичину в коробке под плитой, вкладывал в выбоину нужное, кирпичом закладывал и плиту поворачивал на место.
Когда не платили в срок на веники, Никита не подымал колотушки и не выходил на лавочку к калитке. Исправляли дело через Сережку.
-- Ты поглядывай, Серега, -- сердился Никита, -- выдачу путают. Беру мало, и того не отдают в срок. От фатеры откажу мигом.
Сережка припасал деньги и пересмешничал:
-- Деньги верные, сам знаешь! Какой ты есть леволюционер после этого: подождать деньги не можешь!
Никита пугался.
-- Ты, Серега, это напрасно, мое дело сторона! Чуть што, смотри, я не повинюсь. На тебя свалю все происшествие. Уговор такой был. От тебя на заварку пошло дело. Дядья не ответчики за племянников.
-- Как еще и ответишь-то!
-- Шутки шутишь! Я, брат, с боку припека. Мне царь не мешает. Я не согласен против него идтить. До чужого дела мне надобности нет.
-- Деньги зачем берешь тогда? Это тебе и зачтется.
-- Бальзаму охота, потому и беру, Бальзам для брюха очень пользителен. Брюхо у меня как дупло сухое, кишки подсыхают. Оставлять без вниманья брюхо, скажешь? В тюрьме и то брюхо лечат. Зачет мне верной за брюхо.
-- Вот поглядишь! Нет, дядька, одним гужом воз тащим. Не отыграешься на пустой!
Никита хитро поблестел глазками.
-- Коли так, забирай бумажки. Мне с полицией важдаться смыслов нет. Я отроду в участке не бывал и не бывать бы отроду. Раньше времени помирать мне -- насмотрелся я на покойников -- ремиз. Я по-хорошему, без ответа ежели, по согласу, один каленкор, а с ответом ежели, мое дело сторона, отводом затворюсь. Отскакивай назад, Серега. Изба моя сору не хвалит.
Сережка ухаживал, угощал дядю табачишком и выдавал ему жалованье. Никита разглядывал деньги, задумывался, и губы сами выговаривали:
-- Прибавки хочу просить, Серега, продешевил я попервоначалу. За фатеру в самый раз, а маята получается на поход, да еще и маята-то какая! А за что? За рыск?
-- Не прибавим, -- как отрубал Сережка.
-- А надо бы. Ну да уж и так ладно. Платили бы без прижимки. Колотушка у меня не купленная, самоделишная!
Пугался Никита, когда шевелилась полиция в городе, шарила в ночь на Зеленом Лугу, на Числихе, в Ехаловых Кузнецах. Слух шел утром от баб. Плакали бабы на речке, полоща белье. И пожарные рассказывали:
-- Привезли! Двоих привезли. Засудят, не иначе... Стучался Сережка вечерком в сторожку, ломился...
Никита недовольно и не спеша выходил к дверям.
-- Это я, Сережка! -- кричал племянник.
-- Чего надоть?
-- Отопри.
-- Не отопру. Нашел время по ночам шляться. Иди себе. Меня дома нет, мое дело сторона! Сплю я. Покойников-то перебудишь!
Сережка стучал в рамы, в стекла. Тогда снова выходил Никита.
-- Не отстанешь ты, мышь летучая? Полгорода на стук прискачет.
-- Отопри на минутку, -- молил Сережка, -- никого нет.
-- Не пущу, не пущу, -- приоткрыв двери и не впуская в сени, сердито шептал Никита, -- говори скорей -- зачем пришел? Не ночевать ли? Постели у меня нету. Ну вас к ляду малиновому, мое дело сторона! Ну, што ль?
Сережка совал в темноте Никите узелок и шептал:
-- Ухорони, дядька!
-- Не возьму, не возьму, -- хрипел напуганный голос, -- кончил я, насовсем кончил служить...