Кто-то вопросительно крикнул:
-- Во-о-ры?
По толпе заперекатывалось, покатилось:
-- Воры... воры... воры!
Тут генеральша Наседкина взвизгнула, вставая со стула:
-- Поджига-а-те-ли! Во-о-т они, поджига-атели! Народ постоял, качнулся назад -- и людская волна
замахнулась, нависла злобно и ревуче.
Волна подбиралась к ногам, закручивалась с боков, находила быстрее-быстрее-быстрее...
Пристав выскочил вперед, махая шашкой и крича:
-- Пожа-а-рные! Пожа-а-рные! Водой их попотчуйте!
Все обратились к неизвестным людям. Дом генеральши Наседкиной горел свободно и весело. Пожарные опустили рукава. Вода лилась вяло и зря на грязную мостовую. Машины остановились, коромысла поднялись кверху.
-- Не напира-а-ть! Не подходить на шаг -- ревел пристав.
-- Поджига-а-тели! Поджига-а-тели! -- вопила генеральша.
-- Смерть им! -- кричал народ.
-- Поджигателей укрываете!
-- Бери, ребята!
-- Жиды город поджигают!
-- Полиция за жидов держится!
-- Жиды город поджигают!
Пристав суетливо поскакал на месте и взревел на генеральшу Наседкину.
-- Молча-а-ть! Заткни-и-те ей горло! Отвеча-а-ть заставлю!
Двое городовых угрожающе замахали кулаками над генеральшей. Генеральша Наседкина остолбенела, съежилась, замолкла и от стыда закрыла лицо руками. Неизвестным людям Сидор Мущка скручивал руки назади -- и торопился, одним глазом стреляя в толпу. А народ опять надвигался, и гул беспрерывный, будто гремел гром издали и все нарастал, будто гроза уже шла над городскими предместьями, первые облачные отряды уже вступали на площадь, гром ворочал камни гнева.
Неизвестные связанные люди жались друг к другу, а рядом клокотал черный кипяток в черном котле. Эсфирь Марковна и Берта неподвижно сидели в цветах. Большой фикус тихонько покачивался.
С грохотом и жестяным треском осела на один бок крыша. Генеральша Наседкина протянула вперед руки... И вместе с приживалкой вдруг ясно стали слышны их голоса:
-- Тушите! Туши-и-те!
Брандмейстер опомнился и погнал пожарных к пожару.
Городовые свистели и махали извозчикам. Извозчики начали настегивать лошадей, норовя убраться с площади. Городовые побежали за ними. Но дорогу извозчикам перегородила рота солдат, быстро выдвинувшаяся из переулка. Городовые нагнали извозчиков, сунув им в горбы, а те молча отодвигались, дергали вожжами, оборачивали лошадей.
Народ, как раздвигаемые бурей деревья, раздался перед солдатами.
Солдаты встали серой глядящей цепью. Неизвестных посадили на извозчиков. Они разом оборотились на пожар и долго из-под ладошек смотрели на него, на повисшую поперек обгорелого фасада почерневшую вывеску с золотым загаром слов "Венский шик" и на отвалившиеся, как крыша оранжереи, стеклянные полотнища магазинных дверей.
Народ кричал вслед жадно, обидными, неотомщенными голосами. Кто-то швырнул камень. Камень провизжал и ударился о дугу. Извозчики погнали лошадей. Пристав топал ногами, как огромные черные тараканы, в блестящих шпорных сапогах на Эсфирь Марковну, на Берту, на Моею:
-- Жидовские морды! Ехидны! Подкопщики! Недоумевая, спрашивала генеральша Наседкина:
-- Ка-ак? Ка-а-к?
-- Вот-с! В вашем доме-с... Ищем-с! Три года! Пристав наклонился к маленькому, как божья коровка, уху генеральши, а потом гаркнул городовым;
-- Взять их!
Сидор Мушка исподтишка пнул Берту.
-- В-вставай!
Пристав с усмешкой моргнул Сидору Мушке:
-- Нельзя бить, Конёв!
-- Слушаюсь! -- громыхнул Сидор Мушка. -- Ну-у! Ковыляй, Фирка! Ты... наперед... Моська. Кажи носом бабам дорогу. Во-о-т... ка-а-к пришлось!..
Берта горько ныла и держалась за бедро. Фельдфебель отрядил троих солдат с винтовками. Шмуклеры пошли усталой, волочащейся походкой. Впереди шагал Сидор Мушка, крепко и гулко переставляя на камне большие, как копыта битюга, каблуки сапожищ.
Народ, недоумевая, шептал:
-- Повели... повели... Шмуклершу повели!..
-- Воины, жидовочку-то пошарьте!
-- Ух ты и... жидовка ядреная!.. Сыпь знай!
Народ гоготал вслед долго и весело. Мальчишки бежали с боков, забегали вперед, делали из подолов рубах уши и кричали:
-- Свинячье ухо! Свинячье ухо! Сидор Мушка добродушно урчал:
-- Я вот вас! Жиды свинины не кушают, а вы дразните, озорные! Фирка! Ты как нащет свинины смекаешь?
Солдаты шли молча. Шмуклеры не отвечали Мушке.
-- А! -- торжествовал Мушка. -- И серчать таперя тебе не полагается. Шиш тебе и мальчонка мой в услуженье пойдет. Острамилась на весь город! Хи-и-трая! Пугало огородное, хорош и я -- уваженье делал, будто каким благородным людям да богатым. Тьфу! Тьфу!
Дом догорал. Зарево уже побледнело и исходило розовевшим выцветшим ситцем. Ушли в предутренние дрогнувшие сумерки дома. Пожарные лениво ковырялись в пожарище, оттаскивая обгорелые бревна на дорогу. А тут, играя медной стрелой воды, заливали, не торопясь. Но народ не расходился. Нагнали полиции, густым тыном заслонившей приземлившееся пожарище. Подъезжало заспанное тревожное начальство: полицеймейстер, жандармы, офицерье... Сыщики колесили глазами в толпе, подслушивали, заводили разговоры, приглядывались... Начальство светлело у огня мундирами, эполетами, кителями, окружало генеральшу Наседкину пестрым хвостом и дожидалось конца пожара. Скакали взад и вперед с приказаниями конные городовые и наклонялись с лошадей к начальству. Народ жадно и терпеливо стоял.