-- Захлопывай дырку, Мося! Мы тут на завтра снарядим корабль. Может, и хорошо поплаваем!
Сергей Бобров сказал:
-- Ты закрой крышку, Мося, не видать ли через нее свет?
Мося осторожно закрыл творило и прошелся по нему. В чулане было темно: творило надежно прикрывало. Мося посидел во всех уголках чулана, отворял и затворял двери в коридор, зажигал спичку. Наконец он приподнял одну половинку и радостно свесился в люк:
-- Шик! Венский шик! Даже ничего-таки не видать!
-- Ну, добре! -- вяло и медленно ответил Ахумьянц. Бобров испытывал помещение.
-- А ты еще раз, Мося, закрывай... и слушай, как мы будем говорить.
Мося слушал, стараясь не пропустить шороха пролетавших пылинок.
-- Ну, как? -- шепнул Бобров, подымаясь кверху.
-- Да, немножко слышно...
-- Это худо, -- поморщился Ваня Галочкин. -- Дайка я сам проверю. Ахум, говори. И постучи внизу щеткой. Урони чего-нибудь...
Ваня Галочкин вылез в чулан и вместе с Мосей принялся слушать.
-- Придется обивать пробкой -- тогда могила, а не помещение. Так нельзя работать.
-- Я говорить не буду, -- серьезно заметил Ахумьянц. Галочкин щелкнул пальцами.
-- Я думаю, надо уйти глубже в землю. Подковырнем бочок... Подальше от крышки. Звони в колокол -- никто не услышит. Мося да девицы земельку вытащат... Куда только бочок выходит? Вот... хотя бы этот?
Галочкин погладил рукой стенку. Мося поднял глаза к потолку и соображал.
-- Очень даже удобно! Это идет под комнату.
-- Тем лучше. Подроем! -- И пошла рысью. Галочкин задумался.
-- Н-да! И крышку надо к черту! Крышка не годится. Да еще и с кольцом крышка. Надо настлать пол двойной. Запаковывать, так запаковывать по-настоящему. В углу, подальше от дверцы, вынимались бы две доски -- и хватит. Пока работнем на риск так. Спать тоже здесь. Мося, а где же параша? Где Парасковья Ивановна?
-- Есть, есть...
-- Носить не выносить тебе, Мося. Жалуем тебя завсегдашним парашником. Вот еще бы жрать отвыкнуть: ни парашу не выноси, ни лишний раз квартиру не портить. Выметайся, друг Мося! Прядави деревянной плитой. Кончим разборку -- и вылезем.
Мося ушел. Они принялись за установку оборудования и за разборку шрифта. Бобров следил за лампой, не сводил с нее глаз, потел и говорил сам с собой:
-- Лампа не годится: она сжигает воздух. Надо свечки. Дорого, а надо.
На рассвете кончили работу и перебрались в комнату Эсфирь Марковны. Торопливо, стоя, пили чай. Ваня Галочкин твердил:
-- Пол, пол -- главное. С крышкой пустое дело: никакой конспирации, будто на улице.
-- Ну, и в чем дело? -- ласково говорила Эсфирь Марковна. -- Завтра будут доски.
Галочкин учил:
-- Доски надо брать шпунтовые -- одна в одну. Лес бери сухой. Оборудуем уголок на двадцать лет. Сперва пол, потом подкоп. В ночь начнем работишку. Парашку утром и вечером.
Берта и Лия весело засмеялись. За ними ухмыльнулась Эсфирь Марковна.
-- Жрать тоже два раза. Пить -- ведро в день. Хорошо бы туда отвод от водопровода сделать.
-- Галка, Галка! Не увлекайся, -- сказал Ахумь-янц. -- Ты, пожалуй, и электричество захочешь?
-- Там увидим! Сами мы как залезем туда -- больше и не покажемся. И вам туда нет ходу. Ваше дело -- дощечку отворачивать.
Ваня Галочкин оглядел Ахумьянца и Боброва.
-- Кажется, ребята, все условлено?
Они помолчали. Бобров вытянул шею и протянул руку.
-- Ну а где же воздух под полом... под пробкой? Ваня Галочкин закричал:
-- Чушь! Чушь! Дыры будут -- будет воздух. Яснее ясного. Теперь, кажись, все?
Ахумьянц сердито пробурчал:
-- Все, да не все: курить мне последний раз!.. Ахумьянц закурил папиросу, затягиваясь изо всех сил, вбирая в рот щеки и выпуская дым носом. Потом он отдал ее Мосе.
Шмуклеры проводили товарищей в чулан. Мося закрыл творило. Эсфирь Марковна долго ворочалась в кровати. Берта с Лией тревожно шептались. Мося глядел грустными глазами в ночь.
Погрозили холода зацветавшей черемухе, неделю было сиверко, а потом весна созрела сиренями, и на полях сменялись цветы желтые, красные, лиловые. Забрел в поднявшуюся по пояс рожь подобревший грач. Солнце пролилось из солнечных хоромин золотыми ушатами. После линючих дождей от бульваров пошел липкий зеленый березовый дух, а из архиерейского сада понесло сосновым смоляным квасом. На Пятницком пруду, как большие свинячьи уши, расположились кубышки. Иссиня-серая поднялась со дна летняя тинка: то зацветала июньская вода.
Мося давно навозил шпунтовых досок на Толчок. Новенький неструганый шершавый пол прикрывал люк. Две доски вынимал Мося у задней стенки чулана, подавая еду и принимая парашу. Мося натаскал в чулан пыли и грязи, навалил картонок до потолка.
На четвертом месяце Мося забегал с коробками по городу, по заказчицам, подкидывал землю, где было укромно и был недостаток земли: в бурьяны, в речку Золотуху, на огороды...