Эсфирь Марковна привозила в рыжем чемоданчике рукописи из столиц. Везли их попутчики, приходили они в переплетах книг и в деревянных выдолбах ящиков.
Ахумьянц, Бобров и Ваня Галочкин и днем и ночью уже работали год, редко поднимаясь из подземелья. Была трудная и жестокая зима. Маленькая керосиновая столбянка согревала закупоренный, пропитанный скипидаром, краской и сырой влагой воздух. Подпочвенные воды, как крупная шагрень, выдавливались из стенок, стенки отпотевали. На отсыревшем тюфяке, как смоченная и непросохшая типографская бумага, поочередно болели они и, пересиливая себя, вставали на работу. Ныли и слезились глаза в полумгле, и ячмени пересаживались с одного века на другое.
Открывали творило, как запирался "Венский шик", с восьми вечера до восьми утра, проветривали помещение. Стерегли у поднятых досок, за коробками и картонками, чередуясь, Мося, Берта, Лия и слушали внизу тяжелый всхлипывающий храп спящих, крикливый бред больных, вздрагивали, преодолевая сон, прислушивались к шуршащей темноте и ждали, ждали, ждали звонка в передней. Скрывали друг от друга, как засыпали у отверстия и просыпались, дрожа от беспокойства и втайне мучаясь неделями за сладкие часы сна. В денные часы воздух проникал под творило только узкими щелками под плинтусом. Воздуха было мало, и был он густ, как запирающее горло сусло.
Ваня Галочкин просыпался ночью и тихо протяжно тянул:
-- Слу-ш-а-й!
Потом вполголоса говорил:
-- Это я посты проверяю. Кто дежурит? Мося? Девицы, значит? Спать, поди, хочется? А?
-- Хочется.
-- Не уснешь?
-- Нет.
Ваня Галочкин перевертывался и вздыхал хрипевшей грудью.
В годовой юбилей в люк спустили бутылку портвейна и папиросы Ахумьянцу.
Ваня Галочкин с Бобровым разделили поровну вино. Ваня опорожнил полтора стакана, захмелел, с покорными влажными глазами улегся на тюфяк.
Ахумьянц высунулся ночью в отверстие и жадно, ненасытно курил, пока не выкурил все папиросы. Радостно бормотал Ахумьянц:
-- Хорошо! Хорошо! До следующего юбилея! Мося тихо смеялся на огонек папиросы, а потом полотенцем выгонял дым из чулана.
Глава пятая
Алеша Уханов увидел Лию в окно -- и прошел мимо. На другой день он ходил взад и вперед у окна. Берта заметила его первая и толкнула Лию. Эсфирь Марковна вгляделась из-за цветов и засмеялась:
-- Нет, это не сыщик. Но вы больше не сидите у окна. Это -- кавалер.
Отодвинули рабочий стол в глубь магазина. И как отодвигали, Лия взглянула возмущенными, злыми глазами на голубые глаза Алеши, вдруг дольше, чем надо, глядела, заволновалась и жалко опустила ресницы.
Арон Зелюк весело шутил:
-- Товарищ Берта, может быть, кавалер нравится вам? Тогда вы перестанете быть моей невестой!
Эсфирь Марковна сказала:
-- О! Она и так очень долго сидит в невестах. Покупательницы мои спрашивают: и когда будет Берточкина свадьба? Они не видали еврейской свадьбы!..
Мося волновался:
-- Надо глупые шутки перестать. Это совсем плохо, когда ходит у магазина кавалер.
Эсфирь Марковна посмотрела на расстроенное лицо Моей и задумалась. Потом она повела рукой на окно:
-- Отодвиньте еще дальше столик. Тюлевую занавеску надо снять. Пускай будет занавесочка другая.
Лия сидела в глуби комнаты, а когда Берта выходила в магазин, она вскакивала со стула, отгибала кончик темной занавески и выглядывала за окно.
Алеша проходил мимо, останавливался, закуривал -- и досадливо косил голубые лампады глаз на плотную занавеску.
Тут его захватил Арон Зелюк:
-- Что ты делаешь? Кого ты выглядываешь за пустым окном?
Алеша смутился.
Зелюк тихонько повел его по мостовой.
-- Я... я... меня поразила одна девушка-мастерица... шляпница. Я кружу неделю. Она, видимо, заметила... и обижена. Окно занавесили. Ничего не видать... Я... я же без всякой дурной цели... У нее замечательное лицо. Зелюк защекотал Алешу и шепнул:
-- Вот так революционер! Да ты Дон-Жуан!
-- Какой там Дон-Жуан! Одно другому не мешает. А девушка прелесть! Она работает целый день. Ее эксплуатируют... Ее надо завербовать в кружок. Жив не буду -- познакомлюсь.
Зелюк поморщился и скрыл в глазах беспокойство. Он сухо и осуждающе сказал:
-- Ты все еще гимназист. Такая восторженность в глазах серьезного человека -- это ненужное баловство. На тебя... -- Зелюк запнулся и въелся глазами в Алешу, -- на тебя нельзя положиться.
Тот враждебно отстранился от Зелюка.
-- А ты мне смешон. Брось пожилые истины! Революционеры не святые отцы, а люди...