Алеша засмеялся:
-- Иди, иди вперед! А я... назло тебе и... всем ортодоксам... пройду еще раз мимо "Венского шика".
Алеша повернулся и крупно зашагал по площади. Зелюк поскакал обычным своим живым и мелким шажком. И живо и отчетливо, как шаги, законченно и стройно в голове Зелюка обдумывались и строились планы.
Алеша был организатором студенческих кружков. Зелюк встречался с ним на собраниях. У Алеши на квартире, в большом каменном доме на Дворянской улице, хранили литературу. Он выезжал с отцом своим, городским головой, на серояблочных рысаках в город, а у отца был друг -- министр, масляные заводы, мануфактурные магазины, пароходы и элеваторы. Алеше козыряли городовые, и он лучше всех на студенческих вечерах плясал "русского". Зелюк радостно и хитро стрельнул глазками.
Лии хотелось поставить стол на старое место и повесить тюлевую занавеску вместо темной. Она ночью дежурила в чулане. Ваня Галочкин сопел на тюфяке внизу и бормотал слова страшные, бредовые, а Лии казалось -- внизу лежал не Ваня Галочкин, а тот, уокон-ный, голубоглазый.
Арон Зелюк первый раз пришел поздно вечером и постучал в окно. Эсфирь Марковна громко охнула.
Мося дрожащими руками захлопнул отверстие, уронил картонки и выскочил из чулана. Тогда Эсфирь Марковна подошла к окну и откинула занавеску.
Но это был только Арон Зелюк. Он быстро вошел в переднюю, запыхавшийся и белый. Арон заплетался, словно зубы мешали языку. Зелюк широко раскрывал рот:
-- Я должен вам сказать... что умер Савва. Он вчера был у меня и сказал: пас, Арон, и я иду умирать в "Золотой Якорь". Я... я... видел... утром из садика: Савву повезли в карете... Надо поставить уши прямо... Из садика пошел шпик... и Зелюк очень долго гулял с ним...
Эсфирь Марковна бросила нетерпеливо и укоризненно:
-- Но вы не привели шпика сюда, Арон? И почему вы не пришли раньше?
-- Я не мог придти раньше, товарищ Эсфирь! Я же вам говору -- я бегал собакой по городу.
-- Ах, как вы неосторожны, Арон! -- воскликнула Эсфирь Марковна, -- ну и уходите, наконец, домой и дайте людям спать. И кто вас так плохо учил конспирации!
Арон ушел. Эсфирь Марковна обняла Берточку и Лиечку и тихо сказала:
-- Савва был такой, такой революционер! И социаль-демократ! Старый... революционер.
Мося высунулся в отверстие и позвал:
-- Это я, я, Мося! Это только пустой тревога. И можно зажигать огонь.
-- А, черт! -- выругался Ахумьянц спокойным и напряженным голосом.
Ваня Галочкин плюнул и крикнул:
-- Лиха беда почин!
Сергей Бобров недовольно проговорил:
-- И почему так кричать и махать саблей?
Мося охватил руками колени и сел у отверстия терпеливо ожидать утра.
Опять в восемь открывали "Венский шик", в восемь закрывали, Зелюк приходил к своей невесте Берточке, Савву заменил Иван, Мося ходил к Науму Соломоновичу Калгуту с подвязанной щекой, Эсфирь Марковна ездила за товарами с рыжим чемоданчиком, а Лия звала голубоглазого Алешей. Зелюк привел его на гастроли братьев Адельгеймов, и Лия подала первый раз Алеше дрогнувшую руку. С тех пор в условленные дни Зелюк и Алеша к восьми вечера подходили к "Венскому шику". Берта и Лия торопились.
Бульвары зелеными каналами уводили далеко от Толчка, сворачивали в сады, зелеными воротами открывали площади и выгибались в бока прудами. Берта с Арошей шли впереди, а за ними отставали Лия с Алешей.
Зелюк ласково ворчал:
-- Вы слышите, товарищ Берта, нас нагоняет тройка с колокольчиками?
Берта повертывала голову на веселое треньканье переплетавшихся голосов позади и пожимала плечиками.
Сумерки выглядывали из-за домов, из-за деревьев. Усталое красное от долгой денной дороги солнце тяжело дышало и уходило за собором на ночлег. От прудов подымался долгоногий туман и тянул бород) к бульварам. Пустели дорожки: разбредались люди по домам. Алеша вел Лию под руку и задерживал шаг. Она со смехом торопилась и не могла сдвинуть упиравшегося Алешу. Они толкались по бульвару, перебегали от скамейки к скамейке, хватали друг друга за руки и бормотали слова случайные, нежные, оберегающие. Между вечерних огней, как будто светились в темноте окна пароходных кают в порту, они шли домой.
Была осень. Лия вышла навстречу Алеше одна -- Мося лежал больной: Берта не могла пойти.
Желтый березовый бульвар был тих и недвижим, было тихо и желто небо, и как янтарь были лица Лии и Алеши в солнечном заходе. Быстро наступил вечер. Они молча шли мимо Пятницкого пруда. Вдруг Лия сбилась с шага, освободила руку и сказала:
-- У меня развязались ботинки.
Она села на скамейку и наклонилась к ботинкам, шаря шнурки. Алеша присел у ног, и руки их столкнулись. Он забормотал:
-- Я завяжу... я завяжу...