-- Моя мамаша очень сердита-таки на Зелюка, -- продолжала Лия, -- она так испугалась, так испугалась обыска! Всю ночь искали...
-- Дур-ра-ки! Берта не плачет?
Лия засмеялась.
-- И что же Берточка будет плакать? Зелюк разве на всю жизнь будет сидеть в тюрьме? О, его скоро выпустят! У него дома ничего не было.
-- Откуда ты знаешь?
-- Не такой Зелюк Афонька, держать дома ночью чего-нибудь.
Алеша с восторгом обнял Лию.
-- И ты у меня молодец! Но как ловко, как ловко вы проводите свою старенькую мать!
Лия спрятала в воротник хитрившие и смеявшиеся в меху глаза.
-- И ничего нет ловкого. Мамаше не нужно плакать под старые свои годы на Берточку и Лиечку.
Он привозил домой листки и газеты и прятал их в потайные ящики в столе, в зеркалах, в диванах. К нему приходили студенты и разносили листки по городу, в разные кеды, отсылали за город и расклеивали в ночь.
Сидор Мушка видел, как выходила Лия к поджидавшему Алеше, и ухмылялся и бормотал весело:
-- Дело на мази! Ягоде не устоять!
Берта и Мося часто дежурили у отверстия за Лию. Эсфирь Марковна недовольно говорила:
-- Лиечка, мне кажется, тут не совсем конспирация? Но она отводила глаза в сторону, багровела, как маленькая яблоня с китайскими яблоками, и сердилась:
-- Но почему мне не сходить с товарищем Ухановым в театр? Разве я плохо работаю? И разве плохо работает товарищ Уханов?
В театре они сидели в укромно-темных местах, горя близостью. Волосы Лии касались его щеки, и он осторожно ловил ртом темную прядь. В перерыве она висела на руке Алеши, семеня ножками за его широкими ;| шагами. Ему улыбались знакомые женщины и девушки. Он иногда оставлял Лию и, переходя поперек фойе, подходил к ним, расшаркивался, целовал руки и делал круг, заглядывая на сверкавшую острыми глазами Лию. Она бледнела и беспокойно шевелилась на бархатном диване.
-- А вот и я! -- весело садился Алеша рядом. -- Отделался. Нельзя было. Давно не встречались.
Лия не отвечала, но, хищно раскрыв мелкие, как речной жемчуг, зубы, она исподтишка щипала его руку, вонзала колючие ногти и угрожающе придвигалась будто разгоревшимся на ветру пламенем глаз.
Алеша потирал болевшее место и смеялся:
-- Ты кошка! Настоящая кошка!
На ночных улицах после театра она кричала на него, рассыпая мелкий песок слов обидных и резких, отталкивала -- и быстро шла домой одна.
Лия дежурила до утра у люка и плакала под хриплое дыхание Боброва и четкие трескучие ударики шрифта в верстатку.
Приходили новые встречи на тех же вечерних улицах, на бульварах, в скверах. В осенние вечера сквозь частое сито струил ленивый Дождь, сидели урывками под развернутым зонтом на бульваре. Лия дрожала от холода и, бурно ластясь, шептала:
-- Мигий! Мигий! Мигий!
У него подсыхали губы, опьянело руки искали груди, живот и тянули к себе.
-- Лиечка! -- задыхался Алеша и не договаривал, и глаза видели нагое смуглое тело Лии.
Доцветала рожь второго лета, как отставляли в "Венском шике" столик от окна и навешивали темную занавеску. Серый жеребец ускакал по большаку за подгородное село Верею и задохся во ржах, роняя легкую пену усталости на желтую криулину дороги. Жеребец шел вразвалку по большаку, остановился -- и вдруг свернул на ржаной проселок. Алеша подергал вожжами, но Лия вгляделась в зыбившую под ветром спину ржаных полей и устало сказала:
-- А там очень красиво! Поедем туда! Брось вожжи!
Жеребец шел шагом по узенькому рубчику проселка, а колеса пролетки катились по глубоким колеям и осыпали за собой мелкий хрустящий камень. Пролетка наклонялась в глубоких колеях набок.
-- Но ты посмотри, какая умная лошадь, -- говорила Лия, -- она выбирает дорогу... идет, как по половичку!
Ржаные поля спустились с пригорка и разорвались зеленой неширокой низиной луговины, а дальше подымались на горку опять поля, шатавшиеся из стороны в сторону высокими колосьями.
-- Лиечка, мы забрались далеко, -- сказал он, -- до Вереи будет версты три. А дальше Семигородние леса. Не поворотить ли назад?
-- Нет, нет, я устала сидеть. У меня устала спина. Давай тут отдохнем. Пусти лошадь на луг -- пускай она покормится. Трава густая, вкусная. А мы пройдемся.
Алеша огляделся вокруг. Лия в тревоге вытянулась.
-- Луг еще не кошенный, -- сказал он, -- могут увидеть мужики. Да, никого, можно! Луг верейских мужиков. Они -- богачи! Можно немного и потравить.
Они вышли из экипажа и пустили лошадь в ложбину. Жеребец потянулся к траве. Мотая головой и звякая уздечкой, он стал жадно рвать скрипевшую на зубах траву. Вечереющее небо высоко плыло над головами. По дуге ржаных полей солнце скатывалось в кужлявые темно-синие глыбы облаков. Нижней своей гранью солнце задевало за рожь, -- и вдали колосья багровели, как тысячи зажженных свечей с колеблемым пламенем.