Манишка у Глеба Ивановича продавилась и сломалась, вывалилась на пол запонка и покатилась. Глеб Иванович очумело забегал по кабинету, пиная кресла, стулья, швыряя со стола ручки, карандаши, книги. Отбегав, Глеб Иванович зазвонил в большой медный колоколец. Вошла маленькая в белом передничке горничная.
-- Это что? Это что? -- кричал Глеб Иванович, тыча в манишку и скидывая обшлага. -- Перекрахмалили? Ломается? Досмотреть некому? Во-о-н, дармоеды!
И Глеб Иванович со всей силой грохнул о пол медным колокольчиком. Горничная вскрикнула и убежала. Глеб Иванович кричал в анфиладу комнат:
-- Эй! Вы! Кто-о там? Позвать Алексея Глебыча! За Алешею прибежала горничная, экономка, старый лакей, повар.
Он твердо и ясно ответил на зов:
-- Так и скажите: Алексей Глебыч к Глебу Ивановичу идти не намерен.
Слуги делали испуганные лица и шептали Глебу Ивановичу:
-- Не нашли-с! Дома нет-с! Глеб Иванович понял.
-- Так! Так! Видно, самому искать пора! Глеб Иванович ворвался к сыну в комнату. Алеша звонко и негодующе взвизгнул:
-- Не смей, не смей ко мне в комнату входить без стука! Что тебе от меня надо?
Глеб Иванович лепетал в негодовании:
-- Ты... ты прислуги... прислуги не постеснялся... унизить отца! Я... я тебя заставлю... высечь!
Алеша стукнул по столу кулаком, взъерошил на го-лове волосы и гаркнул по-отцовски хмельно и бесшабашно:
-- Это черт знает что такое! Ты пьян, отец!
Глеб Иванович вдруг опомнился, подошел вплотную к сыну. Алеша не отодвинулся. И они глядели друг на друга прямыми, острыми, взбешенными глазами. Глеб Иванович сказал:
-- Петух! Кто она? Откупиться можно? Честность заела?
И сын устало ответил:
-- Папа, я люблю ее. Она -- еврейка. Шляпница... Глеб Иванович осел, сморщился, покачал головой и, твердо подумав, с расстановкой, точно вынимая слова извнутри, протянул:
-- Жидовке невесткой моей не бывать. Ежели дурь из головы звоном не выйдет, марш из дому!
Сын усмехнулся и развязно пошутил:
-- И внучат не примешь? Ну так вот я тебе скажу -- это дело решенное. Жену мою зовут Лия.
Глеб Иванович густо и гневно плюнул.
-- Я от тебя ухожу. Не хочешь иметь сына в дому, сын найдет себе квартиру, комнату, собачью будку, а Лию не оставит.
-- Помни! -- угрожающе вставил Глеб Иванович. -- С голоду будешь подыхать... штаны свалятся... копейки не дам. У меня тоже дело решенное.
Алеша небрежно махнул рукой.
-- Мне ничего не надо. Я даже могу вернуть тебе твой юбилейный подарок. На вот, возьми! У тебя деньги к деньгам, а у меня ничего.
Глеб Иванович попятился и презрительно оглядел сына.
-- Кошачьих подарков я не делаю, сынок! Деньги это твои. А только деньги последние. Не упрашивай меня, не прибеднивайся -- не будет по-твоему. Помирать будешь -- на похороны не приду. И ты на мои не ходи.
Сын отвернулся, швырнул, не глядя, деньги в угол.
Глеб Иванович встал в дверях, поймал беглый грустный взгляд Алеши, гнавший отца из комнаты, и на прощанье спросил:
-- Алексей! У тебя глаза заблудились. Не послать ли за доктором?
Алеша сморщил лоб и нехотя бросил:
-- Ты, пожалуй, еще счет мне за доктора подашь! Глеб Иванович еще раз покачал головой:
-- Так, так... Запомни на всю жизнь: нас отец за поленницу дров учил у дьячка, а мы при отце не курили до сорока годов, говорить не умели при отце... А ты... а ты!
-- Прощай, папа, -- просто и сердечно сказал Алеша, -- все выяснено... Говорить нам не о чем. Готовься поди к юбилею.
-- Дур-р-рак!
И Глеб Иванович рванул дверями.
Глава восьмая
Наума Соломоновича Калгута взяли так внезапно, что он не успел вынуть из зубов ватки, не успел досверлить многие дупла, а под временными пломбами уныло и беспомощно заныли зубы...
Накануне, ночью, Наум Соломонович, удивленно поводя плечами, жарко говорил у себя в кабинете:
-- И почему я должен отвечать за мою тетеньку? Ну и пускай у меня снимут полы, пускай на кусочки разрывают шпалеры... Пускай открывают и мою внутренность и посмотрят пускай мое сердце! Я совершенно ничего не знаю... И в чем дело? Я знаю только свое зубоврачевание! И я не какой-нибудь плохой мастер, как Шнейвес, который лечит зубы старым способом! Ваше благородие, разве у вас коренной зуб плохо сидит на своей шейка?
Жандармский офицер молча улыбался и прищуривал глаза.
-- И скажите мне настоящую правду зараз! Я прошу вас говорить откровенно!
Офицер строго наморщился.
-- Господин Калгут! Не мешайте нам! И прекратите пустую болтовню!
-- Ну я буду молчать. И что же такое?
-- Ни слова! -- крикнул офицер.
Наум Соломонович обиженно замолчал. Долго делали обыск, водя за собой из комнаты в комнату Наума Соломоновича. Укрывали в усах улыбки на тоненькие волосатые ножки Наума Соломоновича, выглядывавшие из-под длинной ночной рубашки.