Наум Соломонович тихо дрожал и вздыхал, прикладывая руки к сердцу.
-- Надо заставить одеться эту макаку! -- шепнул офицер приставу и фыркнул.
Пристав ответил глухим смехом:
-- Наденьте штаны!
Наум Соломонович растерянно огляделся.
-- Где у вас штаны?
Наум Соломонович задумался, будто припоминая, где он оставил штаны. Он вспомнил, заторопился, закричал:
-- В шпальной! В шпальной!
-- Федышкин, принеси! -- сказал пристав.
Наум Соломонович быстро натягивал штаны, вздрагивая от холода и беспокойства.
Обыск шел в последней комнате, а Науму Соломоновичу казалось, что обыск только что начали, и еще долго-долго будут водить его за собой, а он будет дрожать под негреющим платьем. Но когда кончили, и когда он услышал приказание одеваться, Наум Соломонович закричал:
-- Но почему я должен оставлять свой кабинет? Я же говору вам русским языком... И я же... и очень в ссоре с моей тетенькой!
Офицер насмешливо глядел на суету Наума Соломоновича.
-- Хорошо, хорошо. Приготовляйтесь, пожалуйста, к отъезду. Нам незачем заниматься словопрениями. Кстати, как фамилия вашей тетеньки?
Наум Соломонович кашлянул и провел, перед собой руками.
-- Забыли?
Наум Соломонович обиженно бросил:
-- Что значит забыл? И зачем я буду забывать фамилию моей тетеньки -- Эсфирь Марковны Шмуклер?
Офицер возмущенно выслушал.
-- Так, так! А вам неизвестна другая... настоящая фамилия вашей тетеньки?
Наум Соломонович хитро сверкнул глазками.
-- Ну, и разве у нее есть другая фамилия? И как это можно?
-- Ведите его! -- прошипел офицер. -- Вы, господин Калгут, плохой актер. Не приходилось ли вам знавать вашей тетеньки Розы Самуиловны Соловей?
Наум Соломонович дрогнул, но громко рассмеялся.
-- И очень даже много. Когда вы будете в Бердиче-ве, и в Бобруйске, и в Лодзи, вы на каждом угле встретите такую фамилию. О, в черте очень-таки много Соловейчиков!
Офицер пренебрежительно проскрипел около уха Наума Соломоновича:
-- Нам все известно, господин Калгут! Извольте идти вперед! Напрасно вы дурачите нас. Не при-дет-ся!
В ту же ночь увезли Алешу и Лию. Она подняла сонного ребенка, закрыла его одеяльцем, дала ему в закричавший рот грудь и села на извозчика рядом с городовым. Алеша ехал впереди и вслушивался. От тряской мостовой ребенок надрывно, отчаянно заплакал. Алеша в муке оглянулся на крик.
Сзади вился, как дым, тоненький, нежный, ниспадающий и сразу заходящийся плач ребенка.
Прошел от Покрова год, когда Алеша разговаривал с Глебом Ивановичем и глядели они друг на друга упорными, несдающимися, скрестившимися в бою глазами. Алеша померк с того времени голубыми разливами глаз и оброс бородой. Лия носила тяжелую кладь в теплом гнезде материнства, носила ее в восемь утра в "Венский шик" и в восемь вечера уносила. Жили они на Желвун-цовской улице, далече от "Венского шика". Выходили каждое утро вместе: он бежал по урокам, она шла на работу в "Венский шик".
Поздно стучался Алеша.
И Лия грустно говорила:
-- А я видела Серого! Проехал на нем твой отец. Он недовольно морщился.
-- Как тебе хочется вспоминать? И напоминать мне? Лия тревожно вглядывалась тогда в потемневшее лицо мужа.
В другие, веселые дни Алеша со смехом вбегал в комнату. В руках были деньги за уроки.
-- Трудовые! Трудовые, Лиечка! И она смеялась его радостью. Он бормотал:
-- А знаешь, занятно: мне перестали козырять городовые... и... не узнают некоторые знакомые. Ха-ха!
Она отвечала горько:
-- Ты беден... и женат на жидовке. Алеша целовал жену.
-- Милая моя жидовочка! Ты испортила род Ухановых.
Алеша задумывался.
-- Старика и я встречал на улице. Едет... Видит... Насупится... Я заверну на какой-либо двор, чтобы проехал. Почему-то не хочется видеть его. Неловко как-то! Крикнет: "Алексей?" Промолчу. Лошади быстро понесут. Ну, мы с тобой квиты: твоя еврейская мамаша не хочет видеть меня, мой драгоценный Глеб Иванович -- тебя.
Она весело и лукаво хохотала. Он тараторил:
-- Но твои родственники Лучше: жалованье тебе платят. Работать, работать, Лийка! Раньше так не было. Я живу под каким-то напором. И вся жизнь кажется другой!
Он гладил большой живот Лии и осторожно стучал по нему:
-- Эй, кто там? Отзовись! Уханенок!
Лия счастливо сияла усталыми ночами глаз на прожелтевшем от беременности лице и прижимала его теплую руку к трепетавшему животу.
-- Слушай! Слушай!
-- Лягается! Он лягается! Шмуклерша, он лягается! Лия шептала:
-- Как я люблю тебя веселого! Мигий! Мигий! Миги й!