Алеша весело и легко ладил студенческое дело. Она приносила из "Венского шика" листки. Он рассовывал их в длинном университетском коридоре, в столовке, в библиотеке. Он скакал по урокам. Забирался на Зеленый Луг, на Числиху, в Ехаловы Кузнецы темными, глаз выкалывающими вечерами, в темные конуры рабочих, за коровинские мельницы, к Никите. Он шептал в полузакрытое сном ухо Лии:
-- Я устал.
В марте Лия родила. Сидор Мушка пришел в "Венский шик". Эсфирь Марковна подала Сидору Мушке руку:
-- А у меня родилась маленькая внучка!
Сидор Мушка одобрительно покачал головой и еще раз подал руку Эсфирь Марковне.
-- Проздравляю! Проздравляю! Слава богу! Пузо-то было с дом. Замучилась баба! Я все и то поглядывал и мороковал нащет пуза: как, думаю, разродится, не то хорошо, не то и не совсем?..
Эсфирь Марковна веселилась каждой морщинкой лица:
-- О, и роды были очень даже легкие! Вот нате вам маленький подарочек, Сидор Иванович!
Сидор Мушка добрел:
-- Вокурат кстати: парнишке подметки надо подбивать. Так, так! Значит, с новорожденным!
Сидор Мушка в раздумчивости помялся, поглядел, помолчал и, робея, спросил:
-- Так-то оно так. Все хорошо, значит, обошлось? Теперь только на ноги поднять дитю. А вот как с таким делом: будто дите и русское, будто и живой, што я, и еврейское, значит, середка на половине. А крестить бы лучше. И фамилия не какая-нибудь: У-ха-но-в. Фамилия русская, конешно, и понятна каждому человеку. Может, по-вашему, и Шмуклер хорошо, а только в Ра-сее надо бы завести все фамилии русские. Чего там разные непонятные фамилии! Мужик с возом едет, вывеску читает, а ему и не понять вывеску!
Эсфирь Марковна перебила Сидора Мушку:
-- Вы думаете -- Лиечка не понимает-таки и не думает о своей деточке? Ну? Она по имячку Муся. Она русская...
-- Я о том и говорю, -- твердо и уверенно басил Сидор Мушка, -- может, п девчонке и капли нерусской крови нету и... кто тут разберет. Дело это темное. Помещенье одно было еврейское, живот, значит, бабий еврейский... Какая из себя-то? Не черномазая?
-- Ох! Она беленькая, как летняя шляпка шалом-ка!
Эсфирь Марковна с рыжим чемоданчиком ходила на Желвунцокскую, носила бабушкину любовь внучке. Когда был дома Алеша, бабушкин чемоданчик не раскрывался, и Эсфирь Марковна, не глядя на Алешу, говорила:
-- Ну, как ты, Лиечка, поправляешься? Я была у Ромочки Пинуса по делу -- и зашла по дорожке к тебе. Деточка здорова?
Потом, погодя, приходила Берта с узелком. Алеша кричал:
-- Машина! Машина! Как удивительно умеют работать евреи! Муся! Мусенок! Ты тоже будешь так работать? А?
Лия сладко тянулась к мужу и беспокойно предупреждала:
-- Ты напугаешь ее
-- Понимаешь, Лиечка, у нее совершенно сознательная мордочка!
Лия счастливо усмехалась в ответ и недоверчиво тянула, картавя:
-- Ты выдумал. Она еще совсем крошка. Но она, правда, какая-то особенная...
Берта хохотала. И все трое, наклонясь к детской коляске головами, к темным пуговкам глаз Муси, заливались брызжущим, как дождь, смехом.
Берта уходила домой.
Был короток и голоден сон у Берты, у Моей, у Эсфирь Марковны в этот год. И приходили непробудные сны, тяжелыми ставнями закрывавшие молодые и старые веки.
-- Дежурные! -- шипел Ваня Галочкин снизу. -- На-храпываете? Отчего винтовка не у ноги? Товарищи! Я понимаю, трудно, всем трудно, но нет охраны... Гусей надо заводить...
Крепились и насторожались, умывались и бледнели от страха, ловя забытье. Сон укачивал на лукавых качелях. Тело посовывалось, и руки хватались за пол. Днем торговали в магазине и, стоя, дремали. Заговаривались. Берта клала голову на вороха лент и засыпала. Лия толкала ее испуганными толчками, когда стучала входная дверь в магазин.
Проходили ночи за ночами, со снами бесповоротными, жадными, заплескивающими... И тогда мертвела типография, дежурные. Вскакивали и обманывали друг друга. В разморенные душные летние ночи, как запертый, закрывался рот, был страшен и труден и невозможен поединок.
Упала лампада перед иконой у генеральши Наседкиной -- и не слыхала Берта, и не слыхал Мося, и не слыхала Эсфирь Марковна. Берте снилось: вели ее на костер. Она плакала и не давалась. Размахивала руками в чулане. Привязывали к столбу. Зажгли красное подножье. Дым кинулся от ног под платье, пробился на грудь. Берта задохлась, закашлялась -- и проснулась, крича.
В квартире громыхали шаги, Берта вскочила. Теплый и тяжко-густой дым разъел глаза, шарил лицо, пах, кружился под волосами вьюнами, болел в мозгах.
В это время Эсфирь Марковна громко и отчаянно вскрикнула в гомонившей людскими голосами чадной и смрадной темноте комнат:
-- Бер-точ-ка
Берта пошатнулась... Руки сами потянулись к отверстию, шаря доски, закрывали, вкладывали под плинтус, прижимали...