-- Нет! Нет! Я не останусь. Я должна скоро уйти. Еще немножко побуду...
Она наклонилась к уху Глеба Ивановича и шепнула:
-- Мне показалось: за мной следят. Я не хочу попадаться им... и вас подведу. Прислуга догадается...
Глеб Иванович посмотрел на нее долгим горестным взглядом и шепнул:
-- Но где ты ночуешь? Не на улице же? Ты замерзнешь на снегу.
Лия усмехнулась:
-- Как-нибудь! На улице безопаснее!
Глеб Иванович почувствовал, будто по старой его спине хватило пронзительным снежным ветром, и снег посыпался за воротник. Он съежился и грустно, отчаянно сморщил щеки.
Муся устала. Она отталкивала тетю, дедушку, кидала на пол игрушки и раздраженно топала ножками, не давая поднимать игрушек. Тогда твердо сказал Глеб Иванович:
-- Сна хочет спать. Надо прощаться. Ничего не поделаешь!
Девочка закричала в слезах:
-- Не кочу, не кочу пать!
Лия обняла последним долгим дрожащим объятием Мусю, подняла ее на руки и передала Глебу Ивановичу:
-- Не-е-с-сите! Не-е-с-сите!
Глеб Иванович вприпрыжку вынес Мусю за двери. Когда он вернулся, Лия лежала на диване, .уткнувшись в уголок. Она зажимала рот и давилась слезами.
Глеб Иванович сел &; ней на диван и стал, чуть касаясь, гладить по спине.
-- Ну, ладно! Ну, ладно! Так уж, значит, надо! Сделалось и сделалось... Ты не бойся. Девочку-то уберегу... Ей со стариком не скучно. Ежели доберешься, Алексею так и скажи. Манифест какой будет -- вас и помилуют. Муся вырастет большая... И заживем... заживем... Не плачь! Не плачь! Силы береги: дорога дальняя, трудная...
Лия долго рыдала, и Глеб Иванович, не отходя от нее, успокаивал находчивыми, любовными словами.
-- Тебе водички не подать? Водой и не такие болезни лечат. А? Выпей рюмку-другую портвейна -- повеселеешь и полегчает! Портвейн как лекарство. Ты на меня не сетуй за старое... Я кондовой... Рад был тебя со свету сжить. Теперь ты своя. В девчонке полдуши твоей с нашей соединилось. Алексею расскажи обо всем. Может, и я за границу заеду поглядеть на немчуру... Денег вам вышлю, сколько надо. Живите себе. Алексей пусть только лазейку найдет для денег: как и кому высылать деньги. А то поживи тут. Отдохни. Укроем тебя -- отовсюду далече, отовсюду близко. Места такие найдутся. Оставайся! Не так будет тяжело девчонку оторвать от сердца. Наглядишься на нее.
Но она встала твердая и крепкая.
-- Вы меня проводите сами. Мне пора. Глеб Иванович засуетился.
-- Прислуга не догадалась бы, -- испуганно говорила Лия, одеваясь, -- начнет завтра говорить и наведет на мой след. Я не успею уехать. Я так... так неосторожно поступила!
В голосе ее было раскаяние и беспокойство.
-- Лучше бы... мне не видать!.. Голос Лии вдруг надломился. Глеб Иванович говорил:
-- Пустое! Пустое! Нечего на попятный двор... Повидала, значит, надо было повидать. Медведица за дитем в деревню к мужику приходит... на рогатину... не только человек...
Она робко улыбнулась и трудно выговорила:
-- Прощайте, де-душ-ка!
-- Прощай! Прощай!
Глеб Иванович обнял Лию, поцеловал и часто потыкал в лоб тремя пальцами.
-- Мы... напишем вам... Глеб Иванович!..
-- Писать надо! Писать надо! -- серьезно сказал старик. -- Хоть на Петербург напишите... прямо на почту... Я сяду на поезд и покачу за письмом, за тридевять земель... Стой, стой, обожди!
Глеб Иванович подбежал к столу, выдвинул ящик, вытащил оттуда пачку денег и сунул ей в руки.
-- Деньги в дороге -- паспорт... и посох... Тут до Америки хватит...
Они вышли в залу. В дальней комнате где-то глухо плакала Муся. Лия останавливалась и стонала.
-- Вот теперь так иди, -- иди по-настоящему! -- подтолкнул Глеб Иванович ее. -- Зажми уши и иди. Ребенку не кричать -- какой он будет после этого ребенок?
Глеб Иванович отворил дверь в метельный шипучий вечер, подтолкнул Лию в спину, засмеялся в хватившем по лицу снежном ветре.
-- Без толчка пути не будет!
Она юркнула в снежную пыль, мгновенно почернела, а потом закрыло ее снежным фонтаном, будто подняло в метель -- и понесло.
Глеб Иванович долго стоял в дверях и вглядывался в метель.
-- У! У! У! -- кричал ветер и шарил у него на груди.
Глеб Иванович вернулся в кабинет, подобрал с полу игрушки, перелистал большую, изодранную Мусей книгу, походил, вынес в переднюю шубу, снял шапку, калоши и прошел в столовую.
В столовой был накрыт ужин. Глеб Иванович сел на обычное свое место, потянулся, как обычно, к тарелке -- и остановился. Глаза сами собой поднялись к люстре над столом и зачем-то остро начали разглядывать знакомые хрустальные висюльки. Мысли закрошились вдруг осенним дождем в сухом и холодном электрическом свете. Муся лениво доплакивала засыпающие слезы. Глеб Иванович, не мигая, глядел на огонь и слушал заостренным ухом чуть слышный клекот девочки. Приходило прошлое без начал и концов. В электрическом свете журчал внимательный голос губернатора в те миновавшие дни, когда погоня скакала за Алешей и конная, и телеграфная, и пешая.