-- Вышел! -- говорили на Зеленом Лугу, на Числихе, в Ехаловых Кузнецах.
-- Изводу на него нет!
На всех фабриках и заводах раздавался гул от первой ночи, повисали над каждым угрозы расправы, страха, тревоги. Из месяца в месяц, из года в год.
Егор работал с Просвирниным на железной дороге в мастерских. Цехи были рядом: токарный и кузнечный.
Еще не освоился Егор в мастерских, но уже знал всю подноготную Просвирнина: нашептали товарищи, наговорили ночные крики на улицах. А на пятый день Просвирнин подошел в перерыв к станку и сказал:
-- С тебя, Яблоков, надо литки с поступлением! Ставь четверть! В получку разопьем. Иде-ет?
Токаря кругом засмеялись.
-- Дешево и сердито, -- продолжал Просвирнин. -- Без отступного ничего не выйдет.
Егор близко всмотрелся в Просвирнина и ответил:
-- Я не пью.
-- Мы за тебя выпьем. Верно, ребята? Токаря снова засмеялись, но ничего не сказали.
-- Так приготовляй четверть, Яблоков, -- уходя, кинул Просвирнин, -- дожидаться будем. Не ты первый, не ты последний. Порядок такой.
Егор усмехнулся.
-- Посуленного три года жди. Не пришлось бы тебе, Просвирнин, из своей четверти наливать!
-- Поглядим ужо! Токаря обступили Егора.
-- Черт с ним -- поставь! Беда будет!
-- Со всех берет. Изувечит разбойник. Все откупались. Раз пристал -- не отвяжется. Ты не знаешь его. Плюнь! От греха подальше.
Егор твердеющим голосом заговорил:
-- Нет, ребята, этому потакать нельзя. Свой со своего тянет. Его надо в выучку. Он на испуг берет.
Проходила получка за получкой. Просвирнин приставал. Пьяный поймал Егора на улице и затащил к себе. Дома обхаживал Егора.
-- Ты со мной подружись, Яблоков, -- бормотал он, -- я за тебя, ты за меня. В кулак зажмем завод, как у Аннушки!
-- Ты и так завод в кулаке держишь, -- отвечал Егор.
-- Один ты покориться мне не хочешь. А я тебя согну. Честное слово, согну. Ты передо мной, как моля перед щукой. Я заглотну тебя.
-- Костей во мне много.
-- А я костоправ. Чавк, чавк и -- готово.
И когда Егор вырвался от Просвирнина, тот высунул голову в окошко и долго глядел ему вслед пьяными глазами, будто примеривался, с какого места лучше схватить Егора.
На другой день Егор встретился с Аннушкой. Остановились. Встретились еще раз. Поговорили. А потом зачастили встречаться, держали друг друга за руку и не могли накупаться: он в серой, она в синей воде глаз. Люди увидели. Сказали Просвирнину. Тот приметнее заскользил взглядом по Егорову лицу, а взгляд -- будто уголь горячий выскочил из красной топки.
И началось: артель на артель -- артель Яблокова, артель Просвирнина. Аннушка с фонарями на лавочке у дома сидела, а из окошка с нее глаз не сводил Просвирнин, травинкой доставал до щеки. Вдруг затихло на Зеленом Лугу, на Числихе, в Ехаловых Кузнецах после фонарей Аннушкиных, будто шайку свою распустил атаман. Целый месяц Просвирнин ни с кем не сказал на заводе слова, не вядали пьяным на улицах, сидел дома сидень-сиднем.
-- Очухался, дьявол!
-- Стережет Аннушку.
-- Аи да Яблоков!
-- В середку ударил.
-- Просвирнин -- хуже болезни у нас. Сторона наша -- из-за него двор нечищенный: вывозить надо. Зажал, прохвост, всех кучей и в одиночку, как лед в половодье в зажорах.
-- Ведь выйти, ребята, нельзя без опаски! Бабы будто запрещенные с сумерек носу не показывают на улицу.
А Просвирнин с артелью опять забушевал. Вырвался с черной половины на бульвары, выкорчевали в ночь все скамейки, покидали в канавы, повыдвигали вверх тормашками на дороги и кресты, перегасили фонари, пооборвали телефонные проволоки и переплели улицы.
Утром водили на допрос. Никто не показал против.
Обошлось.
Он гулял, а Аннушка, видели, к Егору ходила: полушалок на глаза.
Глава третья
С субботы на воскресенье занабатили на Подоле, на Крови, в Рощенье.
На Числихе из окошка через дорогу баба на ухвате горшок соседке в окошко подает: не дома -- растопка огню. Занялась улица, будто прострелило огнем целый порядок, а крыши тут и там повязались красными платками. Побежал народ с ведрами, с пожитками, с малыми ребятами на руках; Иван Просвирнин в вышибленное окно выкидывал Аннушке всякую рухлядь; напротив затягивали домишки мокрой парусиной.
Огненный паводок разливался без уема, как чарымские воды весной.
В улице было тесно от народа. Вместе с другими заводскими Егор едва волочил ноги от усталости. Аннушка сидела на своем скарбе и мельком, когда проходил он с кладью, касалась серыми дозорами глаз до его темных от сажи рук и разорванного пиджака. Проходил мимо Просвирнин с вещами. Аннушка глядела на его круглые кривые ноги, уминавшие развороченный фашинник. Он косился на нее острым зовущим взглядом.