Кукушкин застыл, как омертвелое дерево на пожарище. Часы сползли с руки и хлопнулись о пол. Стеклышко выкатилось, попрыгало и хрустнуло мелкими звездистыми скважинами, будто лед под колотушкой. Золотая крыша сдвинулась с места и согнулась. Кукушкин сам не знал, как ступила нога на часы, а часы мягко подались, словно улезая под пол; он торопливо надавил и затоптался на золотой каше.
Потом еще раз принес с базара Кукушкин старенький кошелек, а в кошельке было только два двугривенных.
И Кукушкин не стал ждать. Он взвалил на плечи стул, зажал в руке старенький кошелек, без шапки, без пальто, с помутневшими осенней мутью глазами вышел на улицу.
В участке Кукушкин молча перевернул стул, высыпал на пол деньги, бросил в грудку кредиток старенький кошелек и дико закричал:
-- Это не я! Это не я!
Пристав дал знак. Городовые схватили Кукушкина, повалили и связали.
Кукушкин проснулся от тяжелого, как впившиеся в тело и затекшие веревки, сна. Он оглядел камеру. На нары вскочила мышь из уголка и забисерила светлыми глазками. Кукушкин улыбнулся. И будто только от его улыбки мелькнул серый пушок в воздухе -- и исчез. Раннее солнце заглянуло сквозь решетки и повесило на стене острый, истекающий к полу алый меч. И, как легкий прыгун-мячик, покатилась печаль от Кукушкина. Он вздохнул и, будто спеленатый и сладко проснувшийся в тепле ребенок, потянулся довольно.
Пришла, как вечернее лоно пруда, тишь, тишь льстивая, ласковая, а в ней мерно чашечкой кубышки качнулось сердце и заходило правильным отчетливым маятником.
Глава вторая
Кукушкин рассказывал, жандармский офицер записывал, Кукушкина уводили -- жандарм хохотал, давя скакавший живот под жилеткой. Сначала допрашивали в участке. Из участка передали сыскному отделению. Оттуда передали жандармам. Три месяца передавали, а Кукушкин все рассказывал и рассказывал...
-- Да, да, -- тянул жандарм, -- я не спорю. Ну, а скажите, почему же у вас мы нашли в столе, под столешницей, нелегальную литературу? Вы понимаете, что значит нелегальная литература?
Кукушкин незаметно дрогнул.
-- Нет, не понимаю, -- просто ответил Кукушкин и только тут вспомнил, как он прятал под столешницу книжки и листки.
Жандарм ухмылялся.
-- Сказать проще -- запрещенные сочинения. Да вы знаете! Вы желаете притворяться!
И жандарм застрожал:
-- Прошу вас шутки бросить!.. Может быть, вам и под столешницу кто-то подкладывал книжки, а не вы сами их туда прятали и делали известные приспособления? У стулика вы изволили смастерить двойное дно. Мы сделали вывод: а почему бы вам и у стола не повторить подобное устройство? Что вы теперь скажете?
Жандарм снисходительно и скромно откачнулся в кресле и оглядывал Кукушкина.
-- Что я скажу? -- повторил Кукушкин, прислушиваясь к своему голосу и равнодушно останавливая невидящие глаза на светлых пуговицах жандарма. -- А ничего не скажу.
Жандарм весело просмеялся.
-- Как же так ничего! Вы не рискуете тут подсунуть нам басню о деньгах?
-- О деньгах я говорю не басню, а истинную правду, -- заволновался Кукушкин.
-- Полноте... полноте... Подумайте -- еще раз и... сознайтесь во всем, пока еще... не поздно
Кукушкина уводили. Внезапно середь ночи лязгали замки у дверей, зажигался огонь, в камеру входил тот же жандарм, садился у кровати и, посмеиваясь, начинал:
-- Вы можете не подниматься и отвечать лежа. Не вставайте, не вставайте! Одна только справочка.
Кукушкин садился на кровати, натаскивая одеяло на костлявые коленки.
-- Скажите, когда вы были последний раз на собрании? И были ли с вами Егор Тулинов, Егор Яблоков и еще... Сергей Соболев? Они нам очень много рассказали про вас. Особенно про вашу дружбу с Просвирниным, про ваши разбои на Зеленом Лугу. Видите, от нас ничего не скроется! Мы давно за вами следили. Вам выгоднее не остаться в долгу перед вашими болтливыми товарищами. С ними у нас разговор короток, вас же мы оберегаем, потому что мы чувствуем, как вы случайно попали и в уголовную и в революционную шайки.
Кукушкин взвешивал вкрадчивый, ласковый голос жандарма. Голос, как в лесных зарослях ветки, обнимал Кукушкина за спину, за голову, щекотал лицо, мигал в заспанных глазах.
Запаляясь ненавистью, она сочилась блеском глаз, красными фитилями щек, -- Кукушкин резко грубил:
-- Чего привязался? Все сказал... Книжки мои. Нашел на улице. И конец. Ни на каких собраниях не бывал. Мало ли у меня товарищей из рабочих? Чего зря перебираешь фамилии? И врешь...
Жандарм ласково протягивал руки.
-- Ну, ну, поосторожнее! Не надо так возмущаться.-1 Спокойствие, спокойствие... Волнение выдает человека...