-- Товарищи! -- говорил Иван, -- на каждой фабрике и на каждом заводе есть свои особые нужды. Пускай отдельно их и предъявляют на местах. Обсуждать нам | их незачем. Так и примем. Заготовлены требования?
-- Есть!
-- Уложено все как следоват!
-- Ясно -- у токаря одно, у слесаря другое, у кожевенника не похоже на молотобойца!
-- Но есть общие требования, -- перебил товарищ Иван, -- с ними надо выступить от всех фабрик и заводов.
Торопясь, захлебываясь, дыша над костром цигарками, сгруживаясь в черные глыбы, рабочие обсуждали счета Зеленого Луга, Числихи, Ехаловых Кузнецов сверкавшим вдали фабрикам.
-- Администрацию долой!
-- На тачки ее! Запором от ворот!
-- Ночью не работать! С бабой поспать некогда!
-- Расценки крепкие. А то кисель... Али студень... Ростепель на дороге... Кармана своего не знаешь.
-- Мало, да верные! Штобы распорядиться я мог своими семитками.
-- Скоту -- и тому дают одинаковую дачку. Худой хозяин не доглядит за животным -- брюхо и подведет у скота...
-- Товарищи, -- шевеля листок в руках, заканчивал Иван, -- организация завтра отпечатает эти требования и распространит.
Чарыма медленно и лениво переодевалась. Обозначались смутными пролежнями берега, а на них черными кучками, кочками осоки, камыши. Ветер начал поддувать от Николы Мокрого. Он шатался, не находя дороги, подгонял ежиком зыбь, подхлестывал на пути островок и будто относил его со своего места.
-- Пора, ребята, по домам, -- вдруг сказал Клё-нин. -- Как бы на полицию не наткнуться. Она шнырить...
Егор, Тулинов, Сережка, Кубышкин переглянулись. А Сережка подошел сразу к нему и тихонько сказал:
-- Ты погоди: дело есть. Наши поедут последние.
Клёнин присел на хромоножке и ничего не ответил.
Лодки отталкивал от берега Ане Кенинь. Чарыма катилась к городу. В корму, в спину дул попутный ветер. Три низко осевших восьмерика быстро уходили, правя к берегу. На виду подрастал водяной бобрик, и скоро лодки, казалось, вывернулись из-под людей, люди сидели на воде, их несло, топя и окидывая брызгами. Ранний предутренний туман начал вылезать со дна. С неба заскользили бледные кисеи, они наматывались одна на другую. Над выцветавшими мельканиями ткацкой фабрики с маломерками будто пошел снег и закрыл их, запорошил хлопьями.
-- Ну, какое еще, ребята, дело? Пора спать! -- лениво зевая, сказал Кленин. -- Фуксом я попал сюда.
Тогда на шею легла ему тяжелая, упругая, как гибкий очеп, рука Анса Кениня.
-- Понял теперь? -- крикнул, плюясь слюной, Тулинов.
Клёнин пожижел и побелел, как туман, обволокавший остров.
-- Провокатор! -- загремел Егор. -- Предатель!
Старый Кубышкин наклонился к земле, выбрал с острым мысом камень, забормотал, дрожа бородкой и' Головой и просовываясь к Клёнину:
-- Дайте, дайте мне, старику, первому размозжить ему голову!
Кубышкина обнял Сережка.
-- Погоди, дедко, успеешь... Дай допросить.
-- Я... я... нет, -- не глядя ни на кого, трудно выговорил Клёнин. -- На меня наплели!..
Потом он быстро приподнялся на хромоножке, выпрямился и закричал дико, отчаянно:
-- Давай очную ставку! Кто, кто, кто сказал? Чарыма плеснулась, захлестнула крик, он улетел к пустым берегам, в осоки, в луговины, перекликнулся там и стих...
Сережка засмеялся. Ане Кенинь сжал зубы.
Егор допрашивал:
-- За сколько ты нас продавал? С какого ты времени? ни торговлишку открыл?
-- Ты... ты не ходил в жандармское? -- рыдая, спрашивал Тулинов.
Старый Кубышкин визжал:
-- Ты... ты не говорил на Кукушкина?.. Не он, не он! Иуда, а ты!
Ане Кенинь тряс Клёнина за шиворот. Голова его моталась на жилистой шее, и ножка, уставая стоять, приседала.
Спокойно и резко говорил Егор:
-- Не отпирайся! Аннушка тебя видела у жандармского. Мы не поверили. Выследили тебя. Я тебя выследил... И Сережка. Сегодня ты донес бы о забастовке?
Клёнин молчал. Со всех сторон вцепились в него руки.
-- Сволочь, говори! -- заревел над ухом Ане Кенинь.
Клёнин моргнул глазами... Глаза шмыгнули на Чарыму. Все было бело вокруг, непроницаемо, узко. Клёнин жалобно и злобно выбросил, как камень в воду, отчаянный вопль:
-- Спасите! Спасите!
Сережка схватил его за горло, давнул и перервал крик. Ане Кенинь тяжело ударил сверху по темени. Клёнин охнул и прикусил язык. На губах выдавалась красная пена.
-- Завязывай его, завязывай! -- визгнул старый Кубышкин. -- Пора, пора ему помирать!
Ане Кенинь зажал Клёнину рот рукой. Тулинов и Егор вывернули ему руки назад. Сережка торопливо полез в карман, вытянул тонкую бечевку и скрутил руки.