Клёнина столкнули на камни, прижали... Сережка скручивал бечевой ноги. Он будто перестал понимать, думать. Он только лежал на земле, а над ним толклись какие-то посторонние ему люди, связывали ноги, совали ему в карманы пиджака, брюк, за пазуху камни. Клёнин вздрагивал от холодных, коловших тело камней, но свыкался, шевелился, укладывая движением удобнее камни на груди, на боках...
Клёнин слушал, различал голоса Сережки, Егора, Тулинова. Ныл во рту прикушенный язык, дергало под коленком на хромоножке, а глаза глядели будто отпотевшими, ничего не видевшими осколками зеркала.
-- Надо отвезти поглубже...
-- Спустим ногами...
-- Пузырь ему нальет, он стояком на слежку и встанет на дне...
-- Не накрыли бы, ребята, нас на берегу?
-- Знает полиция, али не знает про собрание на острове?
Тут Клёнин заморгал-заморгал глазами и, будто его спрашивали, спокойно сказал:
-- Знает.
Вязавшие руки остановились. Но Егор засмеялся.
-- Откуда она знает? Я его позвал на заводе вчера, а места не сказал. Сережка за квартирой следил. Клёнин сидел дома. Сережка за ним зашел и привел.
Клёнин вздрогнул. Он прищурился на Егора насмешливыми глазами, но от каждого слова Егора глаза умирали и круглели ужасом.
Сережка весело шутил:
-- Ничего у тебя не выходит, Клёнин! Облапошили мы тебя... Долго ты не давался. По случаю пришелся. Веревочку сам на себя нес. Мы с Егором по шпионской части тоже доки. Большая докука будет жандармам.
Клёнин сморщился. Из глаз выкатились слезы. Тулинов начал хлопотать.
-- Пора, ребята! Больно долго возимся с прохвостом... Себе дороже. Бери, Ане, за голову, а я за ноги... Сережка, ты главный камень у ног поддерживай на весу!
Клёнина подняли. Середнюю часть тела сразу оттянуло мешком, камни тупо врезались в тело.
Клёнин перемог боль от камней, завыл и забормотал:
-- Товарищи! Ребята! Братцы! Не буду... Не буду! Заслужу!... Убью самого... главного жандарма... губернатора... ;царя... Пожалейте бабу мою!.. Одна останется!.. Девочку... сироту... пожалейте!..
Кубышкин крякнул, топнул с плачем ногой, схватил за руки Тулинова и остановил:
-- Ребята, ладно ли делаем? Побить бы... да клятву?."
Клёнин зарыдал, извиваясь плетью:
-- Силантий Матвеевич! Силантий Матвеевич! Тулинов толкнул Кубышкина плечом. Егор навел на него упрямые угрожающие глаза; Старик опомнился и негодующе вскрикнул:
-- Какой я тебе Силантий Матвеевич, душегуб? Не пачкай меня своим величанием!
Клёнина понесли. Он забился, завертелся, размахиваясь телом, накренял лодку... На живот сел ему Сережка и крепко ухватился за борта.
На берегу остались Егор и Кубышкин. Лодка скользнула в туман. В тумане заскрипели уключины, гнусил, стихая, нос Клёнина, колотились в борт волны... А потом уключины перестали скрипеть, в лодке завозились, застучало гулкое дерево под сапогами... А потом тяжело хлюпнуло...
Кубышкин выждал, будто видя в белом снегу тумана, как укладывалась открывшая пасть волна и как мелкие торопливые пузыри лопались на волнах. Дрожащими губами Кубышкин сказал курившему Егору:
-- Спустили!
И сразу стали слышны уключины. В тумане заплескалась будто большая черная рыба -- и лодка выскочила острым носом к островку. Сережка озорно закричал:
-- Силантий Матвеевич, утопли!
В тумане без пути и дороги ковылялась Чарыма, и вместе с ней покачивался туман, покачивалась лодка, покачивались люди... Лодка шла наугад. Долго ехали в тумане и не сказали друг другу слова: за них говорили чайки. Проснулись голодные птицы на поемных лугах, в осоках, на кочках -- и закричали. Спряталась под белой пеной тумана Чарыма, гуляли станами осмелевшие рыбы, слышали они чаечные крики и не уходили вглубь.
Глава четвертая
Ткачи начали. На Свешниковской мануфактуре -- не дошла черная стрелка до обеденного времени -- закричал гудок.
На Зеленом Лугу, на Числихе, в Ехаловых Кузнецах -- так чернеют леса вдалеке -- зашевелились узкие пояса улиц. Над рабочей слободой, над городом, над Чарымой, будто звон колокольный соборной Софии с концами и приходами, запела земля, облака, крыши... Из маломерных ворот, калиток, проходных будок, как из закромов полилось жидкими струями зерно синее, голубое, розовое, красное. Словно огромными ковшами землечерпалок, ворота фабрик и заводов черпали рабочих и опрокидывали на улицы, на полянки, на площадки...
Наскоро подхватывая гудки трубами голосов, вывозили мастеров за ворота, перевертывали тачки, надевали мастерам на головы дырявые ведра... Ручьи, родники, реки слились... Раскрылись на Зеленом Лугу, на Числихе, в Ехаловых Кузнецах окошки, распахнулись крылечки, дворы: то высыпали цветными ситцами бабы, ребята, девушки.