-- Ну что же? Можно, кому надо, деревянных настроить.
-- Заграница, заграница! Дальше своей перегороды не бывал, а тоже заграница! Там, небось, рабочим немного чище нашего живется! Сколько мастеров в России из немцев? Чего им надо у нас, ежели у них благодать? Лезут -- отбою нет. У себя житье славят, а лезут к нам.
Вдруг Просвирнин замотал своей тяжелой головой и закричал на Кубышкина:
-- Чего же тебе тогда надо, чертова перечница? Кубышкин запищал:
-- Потише, потише, Ваня! У старого человека язык может поперхнуться со страху.
Все засмеялись, громче всех засмеялась Аннушка. А Просвирнин не спускал глаз с Егора. Егор это чувствовал, пересилил себя и будто ничего не слыхал. Тогда Просвирнин оборотил свое лицо к Аннушке и прикрикнул на нее:
-- А ты чего, дура? Что тебя ангелы тешат?
-- Какое уж тут ангелы! -- хохотала Аннушка. -- До ангелов ли тут, когда о тебе разговор идет!..
Просвирнин зашевелился на месте, все переглянулись. Кубышкин звенел дальше:
-- Языком, Ванюша, не много наспособствуешь! Ты делом способствуй. Ежели бы человеку дать такие руки, как он в мыслях своих раскладывает, да он бы с неба все лишние звезды поснимал.
-- И поснимаем, -- заволновался Тулинов.
-- По-твоему, -- опять вмешался дрожащим голосом Просвирнин, -- лучше рылом в чей-нибудь сапог тыкаться? Ваксу на рожу переносить?
Тут рассердился Кубышкин.
-- Бормота ты, бормота! Вошь всегда думает о себе не меньше, как о слоне. А на самом деле рубаха на тебе есть, а ворота у рубахи нету. Ты, Ваня, -- кузнец, а повадка у тебя баринова, баринова, анбиции в тебе, как пару в котле.
-- От таких, как ты, и горим, -- завизжал в негодовании Тулинов. -- Где бы всем заодно, душа в душу, по согласу... У тебя один смысл, у другого тысяча смыслов. Соедини зараз -- гора треснет. А по-твоему, наплевать друг на дружку. Я тебе скажу для примера. Смотрит с неба луна. И все равно ей, что мост, что человек, потому -- дура она. Ты на луну похож.
-- А ты -- брехун брехунович! На одном месте не две вырастают разные ягоды? Ты с налету думаешь. А налетишь на столб, лоб не устоит. Ты столб подрой сначала, покачай его, он и ляжет. Улучшение жизни от себя приходит.
-- Лысина у тебя, как у апостола, а рассужденье, как у быка у пестрого. Песочница ты старая! -- бросил злобно Просвирнин. -- У-х! Так рука и зудит у меня. Все к черту надо перекувырнуть! Все вверх пупом надо поставить! И нас всех к черту! Спалить, сжечь, в ступе истолочь!..
-- Ты, ты, Кубышка! -- кричал во всю мочь Тулинов, прыгая на месте, -- ты уставился в одну точку -- мигать разучился. От самих да от самих... Мы-то отчего такие, не подумал? Оттого, что на сквозняке живем, дует во все пазы, во все щелочки, спина от работы колесом, глаза в землю глядят -- деньги ищут, не потерял ли кто? Я тоже хочу удовольствия. Обмыться я хочу от грязного положения. Почему им можно, а мне нельзя? По-твоему, попал человек в лужу, век ему сидеть в луже?
Старый Кубышкин схватил Тулинова за пиджак и подтянул к себе.
-- А я, а я тебе скажу -- жизнь улучшение помаленьку делает. Ты, ты не Тулинов, а Петушков. Ты, как петух, зря горланишь.
-- Да кой черт, наконец? Мне вот годов немного, а лет двадцать помню назад. За двадцать годов на Числи-хе два фонаря новых поставили да пять полицейских будок срубили. Какая мне от этого корысть? Я будто гляжу в окошко с постоялого двора на жизнь, а она -- чужая, а мы -- приезжие...
-- Та заносишься не по плечу, Тулинов! Не в этом главная суть. Хлеба край -- везде рай, нет ни куска -- везде тоска.
-- Тебе и хлеб-то Христа ради подают. Навалится хворь из-за спины, капиталов твоих на чуни не хватит. Не от болезни сначала, от голоду ноги протянешь.
Кубышкин засмеялся мелким, дробным, как песок, смехом.
-- Помирать все равно: что на полу, что на постеле. На Числихе мрут, на городу мрут. Смерть -- баба расхожая. В комнату войдет -- ни крестом, ни пестом от нее не отмашешься. Господь бог, я тебе скажу, не только что людей, лесу не уравнял. Ежели я прозываюсь Микиткой -- Митрея из меня не сделаешь. Ваше степенство так и останется вашим степенством В тебе пустая зависть живет. Ты, видно, около студентов пиджаком потерся. Они заразительные.
Тулинов махнул рукой.
-- С тобой говорить -- только мертвого смешить.
-- А у тебя, видно, загривок нетронутый. Не насовала тебе жизнь вот сюда, сюда, как следует...
Кубышкин потыкал себя под бока, в шею, в губы, подергал себя за кустики волос около лысины.
-- Ты на готовое в жизнь пришел. Конь ты с норовом, больше ничего. Легко с места тронуться, а попробуй обжиться на новом. Поумнее нас с тобой люди порядок установили. Знали, что делают. Не тронь его, щебнем завалит, браток. Со временем все придет, чему придти надо.