В морозной темноте зажглись на баррикадах красные фонари флагов. И казаки сделали первый налет на бульвары.
В дыру баррикады наблюдал Егор. Казаки наскакали, навострили пики... Казаки наклонились. Егор снял хорунжего. Он перекинулся на спину, свис вбок, конь понес, хорунжий запутался ногой в завернувшемся петлей стремени, и долго хлопалась и прискакивала на дороге голова хорунжего, будто хотел он вскочить в седло, всплескивал руками, поднимался, обрывался, конь скакал, он стучал и стучал обмякшим затылком о ледяную корку...
Маузеры зачастили. Перед баррикадами бились раненые кони, стонали и царапали снег раненые... Казаки кинулись обратно. Маузеры догоняли, торопились... Егор тревожно закричал:
-- Стой! Стой!
Дружинники повернулись к нему, не отнимая маузеров.
-- Ребята, надо бить наверную! Патронов нам не подвезут со складов. Пуля как золотой. Бить будем у загородки, в лоб...
Прорывали войска баррикады с налета на других концах Зеленого Луга, Числихи, Ехаловых Кузнецов. Сидели за каждой баррикадой горсточки дружинников, отбивали дробовиками, бульдожками, редкими маузерами...
Ночью захлебнулась рабочая слобода народом, хрустел и шелестел и скрипел ухоженный снег, стучали топоры, пилили, волокли, копали, строили новые тесные баррикады, ряд за рядом, перегораживали от стены до стены ночные улицы, лазили в лаз сбочку на пробу бабы, подтыкали их в зад дулами ружей дружинники и смеялись. Бабы были в теплых, завернутых на голове шалях.
-- Ну, толстоголовые! -- кричали рабочие. -- Не мешай! Пеки пироги знай! Тут дело не бабье!
-- А мы в сестрички! А мы в сестрички, -- отшучивались бабы.
Совет рабочих депутатов заседал в поповском доме у Богородицы-на-ПоДоле. С высокого балкона поставили прямую мачту, привязали ее к князьку и прибили по рубчику красный флаг. Будто плыла рабочая слобода по земле на тысячах кораблей, трепал встречный ветер флаг и мешал идти кораблям.
Ночью закоченели мертвые казаки перед баррикадой, раздуло и заморозило лошадей, раненые отползли недалеко и застыли. Дружинники подкрались кошками к трупам, сняли винтовки, шашки, револьверы.
За ночь густо обстроились на баррикадных улицах. Будто проводили по улицам канализацию, разворотили, распороли брюхо земле и вывалили кишки наружу.
Мороз глушил. Развели скупые костры на дворах, бегали попеременно греться. Вестовые-подростки гоняли с одного конца на другой. Разбирали новое оружие новые дружинники.
На Числихе, на баррикаде, тихо разговаривали ткачи:
-- Спит, поди, теперь, ребята, Свешников на золотой кровати?
-- Да-а, спит!? Держи карман! Казаков поит из своих ручек на нашего брата.
-- А тебе, Ванька, не страшно?
-- Как не страшно! Ясно, страшно.
-- А чего тебе страшно?
-- А того страшно, -- о чем, думаю, человек думает, когда помирает. Вот этого и страшно.
-- Винтовку взял, значит, нечего и рассусоливать.
-- Ребята, будто кашлянул кто?
Дружинники глядели всматривающимися, сверлящими морозную ночь глазами.
-- Это я, -- проговорил ткач у сторожевой дыры.
В Совете рабочих депутатов несли дежурство трое рабочих и товарищ Иван. Сидел Иван за письменным столом батюшки, поблескивал стеклышками и, как водя носом по бумаге, писал и откладывал в сторонку маленькие исписанные листки. Стояли на столе фотографии матушки и батюшки, лежало с красной муаровой закладкой малиновое евангелие, стояла горкой золоченая бумажная игрушка Киево-Печерская лавра, и над столом, с панагией, с орденами, в митре, в черной раме висело сухощавое, костяное, игольчатое лицо митрополита Филарета.
Спокойная, как лежит недвижным пластом в золотых доспехах Чарыма в безветренные июньские дни, была эта первая баррикадная ночь. Не отбивали часы в церквах, не свистели городовые, не ездили ночные извозчики на прыгучих глаженых полозах -- город застыл, вымер... Глядели сквозь мутную пряжу облаков непонимающие звезды: ясные детские глаза, открытые под цветным пологом, сияющие за радужным зайчиком...
-- Подкрадываются, ребята, -- шептали дружинники друг другу.
-- Виданное ли дело, с генеральской храбростью оставить ни при чем слободу?
-- Тут минута дороже денег. Нам ли давать крепости строить?
-- Тянись, товарищи, ухом и брюхом. Удар обдумывают...
-- Все равно не живать, кажись, на свете!
-- Другие за нас поживут всласть: не мерзни боле на морозе! Эх! Поддержат ли, братцы, другие города?
Члены Совета рабочих депутатов обегали баррикады, совали патроны, вели бойцов, проверяли караулы... Шевелилась всю ночь рабочая слобода, будто была она городским сердцем, сердце работало, билось, подымало грудь, а город, как мертвое туловище, был недвижим, раскинул длинные ноги улиц, переулки рук. На баррикадных работах члены Совета рабочих депутатов звали: