-- И ничего ты не знаешь! Пошто испугался, ежели в душу не веришь?
• -- Это от сумленья.
-- То-то вот -- и не говори понапрасну! А сумленье от чево? От души. Душа душе весть подает. Может, зря к расстрелу людей подвели, по злобе, мое дело сторона! Вот и наменивает тебе душа.
-- Нам што? Это не мы. Начальство в ответе. Не мы, так нас. Всякий это в рощет возьмет!
-- А хто ружье наставлял? Кто метил-то? От ково смерть пришла, мое дело сторона, тому и запишется!
Кирюха задумался. Строго продолжал Никита:
Убили... да и потегяли человеков спьяна! Кирюха молчал.
-- 3а что убили-то?
-- Шам не сказывали. Поймали на Числихе да на Кобылке...
-- Вина-то где достали?
-- Дали.
-- Для храбрости?
-- Так полагается.
-- Нагорше вам теперича, мое дело сторона!
-- Нагорит.
-- Ссди из-за вас всю ночь. А с какой такой обязанности? Сами не спят и людям спать не дают. Днем могилу рой, а ночью у могилы сиди. Не житье -- ошейник. Много народу сгубили за понюшку табаку.
-- Мало ли!
-- Отец Павел, покойник, у нас был на кладбище до смуты. Как сичас помню, говаривал -- мы, Никита, с тобой всем нужны, пока живы. Дело наше тихое и доброе -- покойники степенный народ, только поменьше бы их. А и было-то в неделю -- один, два покойника. А то и не одново. По весне да по осене, когда чихоточный шел, прибавлялось. Теперича кажинную ночь. Неизвестно, чей и откуда. Штушно принимай. И облают еще всякими словами, мое дело сторона!
Кирюха осерчал.
-- Ты за сицилистов стоишь?
-- Покойник без всякого званья щитатся -- што монархист, што сицилист...
-- Говори там! Хи-и-трой ты, Никита!
-- Сам хитрой!
-- Во-он лежа-ат! Враги-и-и!
-- Врагиии!
-- Потеряли -- теперь отвечай. В помойку бросить бы сволочччей, и дело с концом!
Никита плюнул и отодвинулся от Кирюхи.
Никита повесил голову над фонарем и задумался. Кирюха закуривал другую цигарку. От дымного перегару он долго икал и кашлял.
Ночь еще не ушла, но безлюдные улицы города были уже отчетливо видны. Солдаты долго всматривались в темные тумбы, в фонари, в каждую неровность мосто вой.
Лошади были как намыленный человек в бане: сани останавливались.
Тут, шатаясь, подошла старая проститутка с мокрым, заброженным подолом и закричала дико:
-- Армия! -- Оптом даююю... ппо сифоо-ну! И заголилась. И сразу трое сказали жадно:
-- Заменить!
Солдаты схватили проститутку.
-- Не хххочу-у... не хххочу-у! -- звонко выкрикнула проститутка.
Заворотили подол. Закрыли рот. Сели на нее. Лошади рванули от криков. Солдаты подпрыгивали на бившемся живом человеческом теле, упирались ногами в борта саней, жадно держали. За городом осадили лошадей. Оглянулись по сторонам. Лязгнули штыки и прибили проститутку к днищу саней. Подержали недолго и с трудом отняли штыки от днища. Привезли на кладбище. Сбросили.
-- Получай, Никита!
Рыжие, черные, белые мертвецы с выкатившимися полыми глазами, с черными дырами на груди и на животах, обожженными закипевшей кровью, с волосатыми ногами, со сведенными в грабли пальцами, лежали на снегу. Нарумяненная проститутка в темно-серой шубке, в сбившейся на жидких волосах соломенной шляпе с желтыми полотняными розами, лежала в ногах, перегнувшись через бугорок чьей-то заботливо обдернованной могилы. Начали сваливать в яму. Тела шлепались одно о другое, укладывались рядком, тесно и дружно. Покрыли проституткой. Сбегали за лопатами. До поту закидывали и йотом долго утрамбовывали ногами, пока не сровняли с землей. Никита помогал, нагребая густой и белый, как лебяжьи крылья, снег на могилу. Потом он помочил желтый карандаш о снег и крупными лиловыми буквами написал на бумаге: шёт миртвицов вёрин.
Уехали солдаты. Он не пошел закрыть за ними ворота. Так и стояли они до утра открытыми. К утру пошла с Чарымы метель. И ворота заносило. Никита остался у могилы. Он поставил между ног фонарь на снег и тихонько заплакал. И как плакал Никита, вспоминал он зарытых Олюньку, Аннушку, Феклу Пегую, Кеню... Плакал он и о тех, кто безымянно лег с ними.
К полдню приехало начальство. Раскапывали могилу, доставали проститутку, раздевали. Никита смотре раны. А потом привезли другие солдаты одиннадцатого -- разрыли на улице из-под метельного снега собаки.
Никита взглянул на одиннадцатого, пошатнулся, кинулся к нему, упал на мерзлую грудь, вцепился, обнимая, и закричал на весь погост: -- Серега! Серега! Серега!
Глава четвертая
Глеб Иванович ехал по Верейскому большаку. Город впереди помаргивал тут инде усохшими огнями, словно выгорел там дотла густой газ, зажгли малые светцы и высекали на ветру скупой трут. Вглядевшись, проверив себя, Глеб Иванович удивился и сказал Семену: