Глава 7.
Первое, что она увидела, был свет. Яркий свет, наполнявший помещение, в котором она лежала на чем-то жестком и неудобном. Зрение возвращалось медленно. Сначала Алена пребывала в состоянии, близком к полному покою, и ей нравилось разглядывать игру света, который то появлялся, то исчезал. Потом она стала гадать, что это могло бы быть, и резко вспомнила, что лежала в гробу, окруженная цветами, а необычный священник в белом одеянии и с сияющим лицом отпевал ее, «рабу Божию Алену». «Значит, я умерла», - подумала она, ничуть не испугавшись. Где-то она читала, что после смерти многие видели яркий свет, и уверилась в своем предположении. Она стала ждать, что же будет дальше, но тут зрение стало возвращаться к ней, и она различила прямо перед собой большое окно, через которое проникали лучи солнца. Ветер трепал ветви березы, и это они создавали эффект игры света. На окнах были решетки.
- Смотри-ка, новенькая очухалась, - услышала она негромкий женский голос.
- Что у нее там, передозировка? – немедленно откликнулся другой, помоложе.
- Да вроде того. Врач сказал, ее еле откачали, но жить будет.
- Вот и хорошо. Молодая еще, чтобы на тот свет-то, - вступила в разговор третья женщина, судя по голосу, пожилая.
Алена с трудом повернула голову.
Палата, в которой она лежала, была рассчитана кроватей на восемь. Две из них пустовали, а остальные пять занимали женщины разных возрастов. Справа от нее лежала та, которая первой заметила, что она «очухалась». Женщина была еще молода и, видимо, красива. Но красоту ее трудно было различить за покрывавшими ее лицо синяками и ссадинами. Волосы, темные, немытые, прядями падали на подушку в не очень чистой наволочке. Дальше за ней лежала совсем молодая девушка, ровесница Алены или даже младше, с заострившимися чертами тонкого бледного лица. Кровать у окна занимала дама лет пятидесяти осунувшаяся, с подбитым глазом. Еще одна женщина спала, отвернувшись к стенке, а слева от Алены лежала бабулька, совсем седая с впавшими страдальческими глазами.
- Я – Юля, - сказала ее соседка справа, убирая прядь волос с лица и силясь улыбнуться. Ей это удалось с трудом, так как ссадина на щеке, видимо, сильно болела, хоть и была смазана чем-то липким, скорее всего антисептическим клеем.
- Алена, - с трудом выдавила она, чувствуя, что голос не слушается ее, а звучит хрипло и сдавленно.
- Кололась? – бесцеремонно спросила Юля, приподнимаясь на локте и с интересом изучая Алену.
- Нет, - она помолчала, подумала, а потом ответила честно, - не знаю.
- Да-а. Ну, ничего. Жить будешь.
Алена закрыла глаза. Голова гудела, веки были тяжелыми. А в висках пульсировала кровь. Она никогда не кололась, она точно помнила это. Курила – да, травку, но не кололась. Но тогда приходилось признать, что она просто сошла с ума. Церковь, сияющий священник в белом, гроб с ее собственным телом – все это не могло быть ничем иным, как игрой больного воображения. Либо она сошла с ума, либо Дрон или еще кто-то подсунул ей что-то совсем сбивающее крышу. Вспомнить только эти звучащие цвета, которые наблюдала она в «Элегии». А может быть, она кололась, только не помнит этого? Помнит только церковь в белых облаках и с золотыми воротами…
- Я написала записку родителям, - услышала она, как сквозь сон и поняла, что действительно спала некоторое время, так как солнце уже не заливало ее кровать, а гуляло по полу в другом конце комнаты, - написала, что не хочу жить. Что покидаю эту жизнь самостоятельно по собственному желанию, и попрощалась с ними, - это говорила девушка с заостренными чертами.
- Зачем? – удивилась Юля, а Алена стала прислушиваться к разговору.
- Я не хочу жить, - капризно сказала девушка, - жизнь так трудна. Я хотела умереть, пока я молода и красива, пока мое тело не состарилось.
Юля хмыкнула, но промолчала.
- Родителей-то не жалко? – спросила женщина с подбитым глазом.
Девушка усмехнулась. Алена открыла глаза и посмотрела на нее. Та лежала закинув руки за голову и мечтательно уставившись в потолок. Светлые волосы, завязанные в хвостик на макушке, делали ее еще моложе. Видимо, ей было лет пятнадцать, не больше.
- Жалко? – казалось, девушка задумалась, - Да. Но я не хочу жить. Не хочу!
- Зря, - Юля вздохнула, - а я хочу. Теперь. Никому свою жизнь не отдам.
Повисло молчание. Алена смотрела в окно, следя за ветками березы. И думала о белой церкви с золотыми воротами и куполами. Теперь, когда ее отделяли от мира прутья решетки, все это казалось слишком нереальным.
- А с тобой что? – спросила девушка у Юли.
- Со мной, - прозвучал ее голос, но до Алены он доносился, как сквозь туман, - да мужик мой меня на тот свет хотел отправить, вот я и наглоталась гадости. Снотворного. От отчаяния. Понимаешь, ребенка я из-за скотины этой потеряла. А так хотела родить его! И чтобы мальчик. Лехой назвать хотела. Мы бы с ним жили вдвоем, да вот…, - она сглотнула, но тут же улыбнулась девушке, - как звать-то тебя?
- Оксана. Мерзкое имя, правда?
- Почему? Имя, как имя. Да и ты хорошенькая. Люди здесь не просто так оказываются, так что постарайся никогда больше сюда не попадать.
- Думаю, в следующий раз не попадусь. Постараюсь, чтобы все прошло хорошо.
- Дура, - констатировала Юля.
О чем они говорили дальше, Алена не слышала. Она погрузилась в легкий сон без сновидений, и проснулась, когда день совсем уже клонился к вечеру.
- Хотела я к нему поскорее, - услышала она голос бабули, которая лежала слева от нее, - да вот оказалось, не там он, совсем не там! Там темнота, и огонь, и ужас. А его там нет. Так что решила я свой век до конца прожить, чтобы потом с Петрушей моим встретиться. Грех отмолю, тогда и встречусь.
Алена постаралась отключиться, но не смогла. Бабуля продолжала бубнить что-то про Страшный Суд, а она раздумывала, кем же был тот священник в белом, который отпевал ее, и так грустил из-за нее. Ей вдруг стало стыдно, что она расстроила его. Ей бы хотелось всегда чувствовать ту радость, что исходила от него, когда он служил службу. И кто тот старец, что взялся опекать ее там, в церкви?
Она все еще продолжала размышлять об этом, когда взгляд ее упал на иконы, расставленные на тумбочке у бабули. Сначала она узнала старца, и содрогнулась всем телом. Икона была самая большая, и старец был изображен во время молитвы в лесу.
- Кто это? – перебила она исповедь старушки, указывая на икону, - ну, святой, кто?
- Это святой Серафим Саровский, наш заступник, - нравоучительным голосом ответила бабуля, - всегда обращайся к нему в своих печалях за утешением… - она протянула Алене икону, чтобы та могла лучше рассмотреть изображение, - ты бери, бери. На память…
- Спасибо, - пробормотала она, рассматривая такое знакомое лицо седого старца.
- И эту тоже возьми, - бабуля протянула ей вторую икону.
И тогда Алена хорошо рассмотрела ее. Это была совсем маленькая иконка, и на ней был Иисус Христос. Увидев его лицо на иконе, Алена не могла сомневаться в том, кто он. Она знала. И это знание так потрясло ее, что икона отца Серафима выпала из ее рук, а перед глазами все поплыло.