– Да брось ты его на фиг, кресло. Выкинь в окошко. На кой оно тебе, если нормальные стихи боишься напечатать? Поэтескам безмозглым головы морочить? Кресло!
– Злой ты, сынок, потому что молодой и глупый. Гордишься, что в армии служил? В батальоне Мосфильма хвосты крутил кобылам… В глубинку бы тебя отправить, без блата, в настоящую армию, посмотрел бы я…
Толя совсем затосковал.
– Как мать?
– Нормально. Торты на заказ печет.
– Мать прекрасный, но абсолютно некомпромиссный человек. Знаешь, бывают бескомпромиссные, а бывают некомпромиссные. Это большая разница. Ей бы вовремя умерить свою некомпромиссность, прекрасно бы сложилась жизнь и в профессии – она очень талантливый архитектор, – и в личном плане. Да, кстати… Вот деньги. У меня вышла книжка в ГДР. Тут чеки Внешпосылторга, сходи в «Березку», купи себе что-нибудь… Матери купи. Духи. Скажи – от меня. Возьми, не гордись…
– Папа, у тебя такие клевые эти ранние рассказы, вот книжечка эта твоя, про север, про экспедицию, обожаю, ты необыкновенно интересный писатель… – Толе тяжело и горько сказать слово «был», но он говорит его тихо.
А папа ничуть не обиделся:
– Оттепель прихлопнули быстро, и надо было идти навстречу новым условиям. Понимаешь, надо идти навстречу. Я не из тех, кто может работать дворником и писать в стол. Посмертная слава меня не привлекала. А кто из нашей компании уцелел? Кто в дурдоме, кто уехал, кто скурвился, а спилось сколько, а умерло… это жизнь… – Папа жадно выпил водки, закусил черным хлебом и сказал вдруг тепло и искренне: – Погоди, все еще переменится. Передай Юре, что и на его улице будет праздник. Руку ему пожми от меня. А хочешь, встретимся все вместе?
– Можно.
Помолчав, папа поморщился недовольно и прибавил:
– И вот еще что. Не ходи ты в церковь, ради бога. Тебе что, пойти больше некуда?
– Там бывают очень интересные, умные люди, – возразил Толя. – Например, сам отец Валерий.
– Я все понимаю, – едва ли не простонал папа. – Но не вовремя это. Не надо дразнить гусей. Кругом стукач на стукаче. Ладно. Матери привет. Обними ее от меня.
Они пожали друг другу руки и попрощались.
Толя положил в сумку папку со стихами.
Идут по городу в разные стороны.
Толя зашел в другую рюмочную, выпил рюмку водки, закусил лимоном.
Толин отец зашел еще в одну рюмочную, спросил сто пятьдесят, оглянувшись, выпил залпом. У него померкшее несчастное лицо.
В Москве осенний вечер.
Зажгли огонь на стреле башенного крана.
На ящиках у метро продают опята, антоновку и цветы. От цветов горький запах.
Женщина несет батон колбасы, обеими руками, бережно, как ребенка.
В крытом брезентом грузовике едут солдаты.
Когда грузовик останавливается на светофоре, Толя протягивает солдатам початую пачку сигарет.
Пестрая компания выруливает из Колокольникова переулка на Сретенку. У них барабан и флейта. Два велосипеда и толпа. На белом велосипеде едет Толя, на багажнике амазонкой сидит Соня в чем-то ярком и блестящем, в чем раньше в цирке выступала, и жонглирует разноцветными шариками. Юра на оранжевом велосипеде.
Дует ветер, летят листья, людям, идущим под музыку флейты и барабана, – весело. Они идут по любимому городу, где много молодых, веселых людей, готовых целыми днями читать друг другу стихи и петь песни, рисовать картинки, сочинять странные и смешные истории, репетировать спектакли и снимать гениальное кино.
По мере приближения к Сретенским воротам компания обрастает бродячими собаками и несколькими подростками.
На перекрестке бульваров, Сретенки и улицы Дзержинского стоит постовой, молодой парень деревенского вида. Смотрит изумленно, хлопает белесыми ресницами, разве что рот не разинул.
Шествие проходит мимо.
Постовой спохватывается и начинает говорить в свою рацию.
Пивная в Большом Головине переулке.
Юра и Толя стоят у стойки в углу, молча пьют пиво с сушками в крупной соли. У Юры свежая ссадина на скуле.
Дело к закрытию, народ неохотно покидает ангар. Пьяный спит в углу.
– А велики-то наши зачем менты отобрали? – вяло спрашивает Юра.
– Перекрасят в желто-синие, кататься будут…
– Теперь мне телегу в институт напишут…
– Мне тоже напишут…
Подошла уборщица с тряпкой, точно такая же помятая женщина, как в рюмочной:
– Закрываемся…
– Пошли погуляем?
– Ты меня проводил, давай теперь я тебя провожу.