Когда глашатай дочитал приговор, Присцилла поняла, как сильно она любит своего отца за то, что он учил ее, как сильно ненавидит этих людей за то, что они осуждают его, и как она обижена на Бога за то, что Он позволил им одержать победу.
— Вы должны снять шляпу, мисс Морган.
— Шляпу?
Церковный староста указал на колодки.
— Ах да, шляпа…
Она развязала ленту, сняла шляпу и протянула ее пастору, который растерянно повертел ее в руках.
— Вы не могли бы отдать ее маме? — попросила Присцилла.
Пастор кивнул.
— Голову сюда, руки сюда, — распорядился церковный староста.
Столб стоял перед ней, точно крокодил, распахнувший пасть, и странный маленький человечек приказывал ей положить в эту пасть голову. Колодки представляли собой две грубо отесанные доски с тремя полукруглыми выемками в нижней доске и такими же выемками в верхней доске. Когда доски сдвигали вместе, получались три круглых отверстия. Центральное отверстие предназначалось для шеи, по бокам находились два маленьких отверстия для запястий. Нижняя доска крепилась к столбу, установленному на помосте, и соединялась с верхней ржавой петлей.
Присцилла шагнула к столбу.
— Приподнимите волосы, мисс, — попросил церковный староста. И он показал, как ей это следует сделать.
Жестом, исполненным достоинства, Присцилла приподняла свои огненно-рыжие волосы над головой. Она встала так, что ее шея оказалась в среднем полукруге. Стоя за спиной Присциллы, церковный староста осторожно взял ее правую руку. Волосы упали девушке на лицо.
— Сюда, — сказал он, — вставляя в колодку одно запястье, — и сюда, — добавил он, помещая в углубление второе запястье.
Петля пронзительно взвизгнула, и верхняя доска колодки опустилась. Присцилла услышала, как щелкнул, закрываясь, висячий замок. Толпа зааплодировала. Кое-кто из горожан требовал, чтобы она взглянула на них. Девушка не обращала внимания на крики.
— Это еще не все, мисс Морган.
Присцилла повернула голову и посмотрела на церковного старосту.
— Откройте рот и высуньте язык, — сказал он.
Она покорилась.
Церковный староста достал раздвоенную палочку и стал прикреплять ее к языку девушки.
— Не убирайте язык! — приказал он.
— Мне больно!
— Вам и должно быть больно, мисс Морган. Это наказание.
Присцилла страдальчески сморщилась. Прищепка мешала говорить и не давала сглотнуть слюну. Слюна текла у нее изо рта, а она даже не могла утереться. Спустя минуту-другую Присцилла поняла, что она также лишена возможности вытереть нос и слезящиеся глаза. Это было неприятно и унизительно.
Удостоверившись, что Присцилла надежно прикована к столбу, церковный староста и руководители общины сошли с помоста. Толпа начала редеть. Время от времени к позорному столбу подходили новые зрители. Среди них были и родители с детьми. Мамы и папы приседали на корточки, пытаясь понять, видят ли лицо Присциллы их малыши. Затем они показывали на девушку пальцами и говорили:
— Видишь эту леди? Ее наказали. Так поступают с дурными людьми. Ты ведь никогда не будешь такой гадкой, как она? Ну конечно, нет. Ты милая, добрая девочка. Но помни: будешь плохо себя вести, поставят к позорному столбу.
Если ребенок спрашивал, за какой проступок наказали Присциллу, родители отвечали:
— Она не слушалась пастора.
Или:
— Она учила других леди делать плохие вещи, поэтому на языке у нее палочка.
Дети, округлив глаза, в ужасе смотрели на Присциллу и обещали родителям во всем их слушаться.
Эндрю Хейл привел к помосту заплаканную Табиту.
— Полюбуйся на нее, Табита! — мистер Хейл со злорадной улыбкой оглядел Присциллу и наставительно добавил: — А ведь ты тоже могла оказаться на этом помосте. И ты могла опозориться на весь город! И это непременно случится, если ты и дальше будешь учиться читать.
Мистер Хейл наотмашь ударил Табиту по лицу.
— Ты меня слышишь? — он снова ударил ее. — Поняла, что я имею в виду? Иногда мне кажется, ты тупее мула! Я хочу, чтобы ты никогда не прикасалась к книгам, — произнес он очень медленно, разделяя каждое слово. — Слышишь, что я сказал? — и он вновь залепил дочери пощечину.