Теперь слезы текли по лицу старика без остановки. Филип чувствовал, что должен что-то сказать.
— Но ведь в ту пору, когда он написал эти строки, вы были детьми, не так ли?
— В 1652-м мне исполнилось восемнадцать лет. Я был достаточно взрослым для того, чтобы оставить родительский дом и уехать с Джоном Элиотом к индейцам. Возраст тут ни при чем. Просто я вел себя как бездушный эгоист. Я любил свою работу больше, чем сестру и брата, отца и мать. Я мог послать им весточку — и не написал ни строчки. Сколько же упущено… Мне стыдно об этом вспоминать. Что я мог им сказать? Что работа для меня важнее, чем они? Я дал себе слово, что наверстаю упущенное, навещу родителей, Люси, Роджера. Но у меня так и не нашлось на них времени, а потом началась война. И знаешь, Филип, я даже испытал некоторое облегчение. Ведь у меня появилась законная причина не ехать к ним. После войны я много трудился в резервации. Совершенно случайно, от охотника, я узнал, что отец умер. А значит, его молитвам не суждено было сбыться.
Кристофер Морган взял в руки Библию, ту самую, что когда-то принадлежала его отцу. Старик держал ее с огромным трудом — казалось, подняв эту книгу, он одновременно взвалил на себя груз ответственности за то, что случилось с его семьей.
— После смерти отца я начал просить Бога, чтобы Он открыл мне Свою волю в отношении этой Библии. Милосердный Господь даровал мне уверенность, что ответит на мои молитвы. Я обещал Господу, что если он мне позволит, я сделаю все, чтобы исправить то, что случилось в семье Морган.
— Должно быть, я разочаровал вас, — сказал Филип.
После этих слов Кристофер Морган словно очнулся.
— Сначала ты и впрямь разочаровал меня, — старик пристально смотрел на Филипа. Он снова стал прежним Нанауветеа. — Ты был поглощен только собой, как и я в твоем возрасте. Но ты изменился. Повзрослел. Взять хотя бы Вампаса, ты тревожишься за него. Прежний Филип не обратил бы внимания на какого-то индейца, разве только тот помешал бы ему двигаться к цели.
— А как же мое отношение к сестре и брату?
— Эта Библия, — продолжил миссионер, прижимая книгу к своей груди, — представляет историческую ценность. Приняв ее, я взял на себя ответственность за то, что она будет передаваться из поколения в поколение, от одного верующего к другому. Если этого не случится, придется задать вопрос, продолжает ли существовать христианство. Однако, к своему стыду, должен признать: я упустил из виду одно очень важное обстоятельство — это не просто Библия. Это Библия семьи Морган. Вот они, ключевые слова. Что будет значить наше наследие, если Библия уцелеет, но Морганы, которые могут читать ее, изучать ее, жить по ней, исчезнут? Мы — семья. На свете не так много вещей более важных, чем семья.
Душа Филипа не могла не откликнуться на слова старого миссионера. Сказанное им было так похоже на то, что говорил, умирая, отец. «Семья так важна, сынок, — быть может, важнее и нет ничего на свете. Помни об этом».
Разговор о прошлом утомил Кристофера Моргана, и вскоре он уснул. Слушая шум огня, Филип размышлял о том, что сказал старик. Он думал о матери, Присцилле и Джареде. Он больше не сердился на них за то, что они ему не пишут. Филип попытался представить, чем они сейчас занимаются. Здоровы ли они. Счастливы ли они. Ладят ли между собой. Молодой человек улыбнулся, подумав, что Присцилла, наверное, содержит отцовский кабинет в образцовом порядке, и каждая книга, каждая бумажка лежат на своем месте. Да и за счетные книги тоже не стоит беспокоиться. Затем он вспомнил о брате. Интересно, нашел ли он работу? Женился ли на Энн? Он пытался представить, каково приходится матери, которая стала вдовой, привыкла ли она к этому. Страдает ли от одиночества. В первый раз со дня отъезда из Кембриджа Филип со слезами на глазах молился за своих близких.
После молитвы он мысленно вернулся к Кристоферу Моргану, Витамоо и Вампасу — с этими людьми он делил последний год кров. Его семья была далеко, и пока он ничего не мог для нее сделать. Ему оставалось лишь довериться Господу и терпеливо ждать той минуты, когда он сможет что-то исправить. Однако ничто не мешало ему наладить отношения с Вампасом и Витамоо.
Небо подернулось легкой голубой дымкой. Солнце поднялось — как сказали бы индейцы, определяя время, — чуть выше уровня глаз. Осень была уже в разгаре, и солнце почти не прогревало землю. Роса на листьях кукурузы еще не высохла, и одежда на Филипе промокла. Молодой человек полз по кукурузному полю на четвереньках, стараясь не задевать стебли, чтобы не выдать себя.