— Думаю, да. Он должен играть за наше племя. Филип, останови его!
— Это может навредить общине, — сказал молодой человек Нанауветеа. — Если Вампас победит, все станут думать, что это Бог даровал ему удачу; если он проиграет, скажут, что Бог Нанауветеа слаб и ничего не может.
— По-твоему, мы не должны позволить ему нанести урон репутации церкви? — спросил старик и выжидательно взглянул на молодого человека.
Что-то в глазах Нанауветеа говорило Филипу о том, что это не просто уточнение. Старый миссионер хотел преподать ему какой-то урок. Итак, что он упустил? Филип улыбнулся. Он знал ответ. Впервые в жизни он мог дать правильный ответ на этот вопрос.
— Нет, — твердо сказал он. — Мы должны остановить Вампаса не потому, что он может скомпрометировать церковь. Мы должны помешать ему ради него самого, ведь мы его любим.
Наградой ему был взгляд старого миссионера: Нанауветеа посмотрел на него с гордостью.
— Ступай и приведи Вампаса домой, сынок.
Место, где проходила игра, располагалось к северу от Длинного дома. Шагая по дороге Скулхауз-Понд, Филип пришел к тревожному выводу. Он не на экзаменах в Гарварде, в этой ситуации недостаточно знать правильный ответ. Экзамен, который ему предстояло сейчас выдержать, требовал не только знаний, но и действий. А что, если он что-то сделает не так и подведет Нанауветеа и Витамоо?
Вокруг было темно. Лишь луна отбрасывала к ногам Филипа свой призрачный свет. Молодому человеку приходилось тщательно обдумывать каждый шаг и то и дело огибать выбоины на дороге. Впрочем, помимо него к Длинному дому шло много индейцев. Причем чем ближе Филип подходил к месту игры, тем их становилось больше. Кто-то шел по дороге, а кто-то пробирался прилегающим к ней полем.
Филип имел смутное представление об азартных играх. Он помнил, в каком болезненном возбуждении его сокурсники отправлялись в игорные заведения. Возвращались они обычно в куда менее приподнятом настроении. Как правило, он были пьяны, а их карманы — пусты. Индейцы, шедшие к Длинному дому, не обнаруживали и намека на радостное волнение. На их лицах застыло бесстрастное выражение. На шее у индейцев висели раковины, которые служили им деньгами, а их лица, руки, ноги и грудь покрывали фантастические узоры. Казалось, все они находились в трансе — точно их влекла к месту игры какая-то неведомая сила. Могучий, высокий наррагансет со страшным шрамом на левом плече оценивающе оглядел Филипа. Поймав его взгляд, молодой человек расплылся в улыбке, в ответ индеец зло сверкнул глазами. Больше Филип не улыбался.
За Длинным домом, на поляне, ярко горели костры. С поляны доносился шум. Уже сами эти звуки, которыми индейцы выражали свое возбуждение, напомнили Филипу, что он находится среди представителей иной культуры. Звуки Бостона, например в лекционный день или в День благодарения, были другими. В такие дни там слышались смех, шутки, оживленные восклицания и ругательства. Индейцы же издавали высокие пронзительные крики. Смутное беспокойство охватило Филипа. Он понял, что так и не узнал этот народ. За тот год, что Филип провел у Нанауветеа, он соприкоснулся с жизнью резервации только один раз, когда вслед за Вампасом отправился в Дом горячих камней. Воспоминание не из приятных. Остальное время он общался только с индейцами-христианами — теми, кто любил и уважал Нанауветеа. С ними у Филипа было много общего. Но те люди, с которыми молодому человеку предстояло встретиться через несколько минут, внушали ему опасение. Внезапно он почувствовал себя Давидом, вышедшим в одиночку сражаться с филистимлянами. Но у Давида по крайней мере были праща и камни.
Неожиданно у него сдавило грудь. Чем ближе был рев толпы, собравшейся на месте для игр, тем труднее Филипу становилось дышать. «Нет! Не сейчас! — взмолился молодой человек. — Только не сейчас!» Однако чем усерднее он пытался справиться с неприятным ощущением, тем сильнее оно становилось. Казалось, его грудь сжимают чьи-то гигантские руки. Филип начал хрипеть и задыхаться. Со дня последнего приступа минуло несколько месяцев. Месяцев настоящего блаженства.
Филип изо всех сил старался не упасть. Он свернул с дороги и, спотыкаясь, на ослабевших, непослушных ногах пошел к Длинному дому. Спина молодого человека изогнулась дугой. Пошатываясь и кашляя, он кое-как доковылял до дома и, прильнув к его стене, укрылся в тени — Филип не хотел, чтобы кто-нибудь увидел его в таком состоянии. Стоя в самом темном углу, он вспомнил о Витамоо и Нанауветеа и подумал, что они очень расстроятся. Конечно, они поймут и простят его. Скажут, что он сделал все, что мог.