— Старших надо уважать. Кстати, Патрик знает, что ты ее взяла?
— Должен бы знать. Он сидел на скамейке возле домика, когда я прошла мимо с бутылкой в руке.
Она отнимает у меня виски и снова прикладывается к горлышку.
— А если серьезно… Скажи мне, почему жизнь пошла наперекосяк?
Я пожимаю плечами.
— Не знаю. Но в последнее время все так и получается.
— Что тебя цепляет? Разносчиком смерти тебя никто не считает. Что не так?
— Все не так. Ты, они. Вы все меня достали.
— Это как же?
— Сколько бы Патрик ни напоминал говорите вслух, вы всегда общаетесь молча, так что я не слышу. Это то же самое, что говорить на иностранном языке и даже не думать о переводе.
— Я могла бы, если хочешь, напрямую передавать тебе все, что говорит каждый, но ведь ты сам против. Что еще?
— Да вы вообще такими иногда бываете, что жуть берет.
— Спасибо. Большое спасибо.
— Послушай, мне наплевать, что вы умеете выкидывать фокусы. Меня это не особенно задевает. Но, черт возьми, не лезьте хотя бы мне в голову.
— Ты это о чем?
— Ты же совсем недавно снова шарила у меня в мозгах, звала, внушала, чтобы я пришел сюда. Не надо так. Я ведь это чувствую.
Фрейя мрачнеет и качает головой.
— Ничего такого я не делала. Насчет других не знаю, но я не делала. Ни раньше, ни сейчас. Хотя, может быть… — Она умолкает, не договорив.
— Что?
— Может быть, Патрик направил тебя присматривать за мной, и, честно говоря, это раздражает меня даже больше, чем тебя. Но даже если он так и сделал, почему тебя это бесит? Может, ты скрываешь что-то и боишься, как бы это что-то не увидели другие?
Я качаю головой.
— Никаких темных тайн у меня нет. Но личное должно оставаться личным. Да, может быть, у меня там есть что-то, о чем я не хочу говорить, но насчет этого решение принимать должен я сам.
Она протягивает мне бутылку, я отпиваю и на этот раз не кашляю. В голове начинает кружиться. Ничего крепкого я раньше не пил. Мы на лужайке, и я ложусь на траву и смотрю сквозь кроны на звезды.
Фрейя устраивается рядом. Шелковый рукав легко касается моей руки. В ночной прохладе я чувствую ее близость и тепло.
— Что ты видишь, когда смотришь вверх? — негромко спрашивает она.
— Вот сейчас? Ночное небо. Звезды. А что еще?
— Для меня изменилось многое. Я вижу не только то же, что и ты, но и многое еще. Вижу гало и цветные кольца вокруг звезд; вижу яркое небо. Красиво. Но я ничего этого не просила. Так получилось, и что есть, то есть.
— И?..
— То же и с людьми. Я вижу, что ты чувствуешь, но не потому, что просила об этом. Так вышло, и теперь у меня это есть. Жаль, что тебя это раздражает, но ничего не поделаешь. И я не залезаю в твою голову без спроса. Этого не было и нет.
Я молчу, потом киваю.
— Шэй пыталась однажды объяснить, что не касаться чужого мозга — все равно что притворяться глухим и слепым.
— Хорошее сравнение.
— Но я не хочу, чтобы кто-то копался в моей голове! — Я снова злюсь и даже сжимаю кулаки.
— Не горячись. У тебя определенно проблемы.
— У меня? А как насчет тебя?
— Что ты имеешь в виду?
— Из всех, кого я встретил, ты — единственная, с кем я чувствую себя спокойно и уверенно.
— Спасибо. Спасибо большое. — Она отстраняется, потом вдруг поворачивается и сильно бьет меня в руку. Вот еще! Я раздраженно потираю ушибленное место и слышу в темноте какие-то странные, приглушенные звуки. Как будто кто-то шмыгает носом. Что еще такое? Неужели… плачет?
Я вдруг чувствую пустоту между нами. Пустоту, возникшую, когда Фрейя отстранилась. Робко протягиваю руку, нахожу ее плечо — она лежит на боку, повернувшись ко мне спиной.
— Фрейя? Что случилось?
— Ты же ничего обо мне не знаешь. Не знаешь ни где я была, ни что со мной случилось, поэтому не торопись с выводами, ладно?
— Послушай, нам всем в последнее время пришлось нелегко и…
— Не в этом дело.
Снова тишина, только стрекочут кузнечики и стучит сердце. Мое. И ее. Она тихонько вздыхает.
— Я слушаю. Расскажи.
— Это не то, о чем рассказывают.
— Но ты же сама…
Она смеется, но смех получается невеселый.
— Да, поймал. Может быть, ты и действительно способен понять.
— Ладно. Рассказывай, а я постараюсь.
Фрейя долго молчит, и я ничего не говорю, просто жду в темноте. Потом чувствую, как она подтягивается ближе.
— У меня была сестра. Младшая. Такой чудесный ребенок. Но она была другая, особенная. Видела мир по-своему. Забавная, добрая, с удивительной фантазией. Вот только общение с людьми давалось ей нелегко. Понимаешь, все, что ей говорили, она понимала буквально. И совершенно не умела скрывать свои чувства. Просто не знала, как это делается. Из-за открытости и наивности люди часто обижали ее, доводили до слез. Злые и жестокие, они нарочно издевались над ней только потому, что она была не такая, как все.