Вскоре стрельба позади нас прекратилась. Никем не защищенные, раненые попали в руки врага. Я остался один-одинешенек. Под горой, где мы провели вчерашний вечер, я остановился, отпустил клячу, чтобы она не выдала меня, а сам зарылся в кучу подгнивших листьев под кустом ежевики. Казалось, я постепенно умирал от ран, голода и жажды. Казалось, что наши больше никогда сюда не вернутся.
Весь госпиталь — это особый рассказ — стал в те дни легкой добычей гитлеровских, четнических и усташских карателей. С помощью дрессированных овчарок они обнаружили замаскированных тяжелораненых, лежавших на носилках. Среди них был и наш Пеньо Секулич. Фашисты никого не щадили, расстреливая всех подряд. Четники поступали с пленными по-разному, в зависимости от их принадлежности к вере. Отобрав у раненых более или менее пригодные вещи, они отправляли православных в сербские села, а католиков и мусульман сдавали сельской усташской полиции или немцам. Подробности этой трагедии я узнал позже, в госпитале 16-й дивизии, которой командовал наш Данило Лекич. В лесах тогда было убито или умерло больше ста раненых и работников госпиталя…
Врачи, осмотрев мою рану, сказали, что только благодаря тем червям, которых я больше всего боялся, у меня не началась газовая гангрена. Стояло лето. Спали мы под деревьями в саду: в избах было очень душно. В госпитале хорошо было налажено снабжение. Особенно мне нравилась хлебная похлебка, заправленная оливковым маслом. Полнотелая, румяная медсестра Эулалия, словенка по национальности, уходя, оставляла мне и маленькой Йорде, дочке врача из Баня-Луки, яблоки или груши у изголовья, чтобы мы, проснувшись, радовались сюрпризу.
Размеры освобожденной территории увеличивались. Благоприятные известия поднимали настроение раненых и способствовали скорейшему выздоровлению. На Восточном фронте Красная Армия освободила Орел, Харьков, Брянск, Смоленск и нанесла немцам под Курском такой же сокрушительный удар, как под Сталинградом. Италия капитулировала, и англо-американские войска заняли Неаполь и Бари, а наши освободили Тузлу.
После выздоровления я начал тосковать по бригаде. Перед моими глазами, как наяву, вставали лица товарищей из роты и батальона: Крсто, Мирко, Янко, Милош Велич. Как-то мне приснилось, что Мирко достает из карманов брюк куски сахара и протягивает их мне. Где сейчас мои товарищи? Куда они ушли после Цапарда? Уже несколько недель подряд о бригаде не было никаких известий.
Художественная самодеятельность госпиталя регулярно показывала теперь во Власенице свою программу. Меня разместили на ночлег в одном мусульманском доме. Власеница стала своего рода нашей лесной столицей, где было очень многолюдно. Здесь находились краевой партийный комитет Боснии и Герцеговины, штаб 16-й дивизии и крупные боснийские части. В общинном комитете мне предложили работать у них в качестве художника. Я охотно принял это предложение, надеясь таким путем побыстрее выбраться из госпиталя и установить связь с бригадой.
С наступлением рассвета нам приходилось скрываться в лесу от вражеской авиации. Здесь Ристо Тошович, секретарь районного комитета Союза коммунистической молодежи Югославии, вслух читал собравшимся свои последние стихи. Что же касается моей работы художника, то я очень скоро потерпел фиаско, и причем в своих собственных глазах.
Однажды утром к моим плакатам случайно подошел Авдо Хумо.
— Ну и немцы у тебя! Выглаженные и вычищенные, как на параде!
— А разве в действительности они не такие? — спросил я.
— Нужно уметь за внешним блеском видеть кровожадность фашизма. Карикатура должна быть рентгеновским снимком и показывать фашизм со всеми его пороками.
Для всех революционно настроенных учеников Беранской гимназии Авдо Хумо был одним из видных деятелей новой культуры. Его знали по статьям, которые он публиковал в журнале «Млада культура». Под влиянием этих статей я не раз вступал в спор со своим преподавателем литературы…
Я не знал, как ответить на замечание Авдо Хумо, и поэтому промолчал. Однако после этого я навсегда распростился с карикатурой и рисованием вообще.
К МОРЮ И ОБРАТНО
С тех пор как меня ранило в бою за Цапард и я попал в госпиталь, о бригаде мне ничего не было известно. О ней ничего не было слышно долгое время. Позже мы узнали, что, совершив длительный марш, бригада достигла реки Босна, уничтожила все железнодорожные станции на участке Немиле — Врандук и ушла в Центральную Боснию.