Меня определили в штабную роту под начало комиссара Мила Родича, родом из Дрвара, который очень напоминал мне погибшего Войо Масловарича. Рота была сформирована из бойцов всех наших трех бригад, прибывших в штаб после излечения в госпитале или отставших от своих подразделений. По указанию Крсто я должен был пробыть в этой роте до начала работы дивизионной редакции.
И первое и второе письма были написаны по поводу издания военно-политической газеты дивизии под редакцией начальника штаба и поэта Оскара Давича, который по приказу Верховного штаба прибыл сюда из Италии.
Командир дивизии Васо Йованович и комиссар Владо Щекич (Коча прошлой осенью стал командиром 1-го пролетарского корпуса, а Седой — комиссаром) работали целыми днями и только вечером, когда выдавалось свободное время, прогуливались по шоссе через лес вдоль ручья.
В штабе кипела работа. Там всегда было полно различных посетителей, машинисток, посыльных и других людей штабной службы. Высокий сплитец Бензон и добродушный молчаливый итальянец Луиджи, а также радиотелеграфисты принимали в роще рядом со штабом шифрованные передачи. Электроэнергия поступала от динамо-машины, педали которой посменно крутили несколько бойцов. Милоня беспрерывно курсировал между ними и штабом, расшифровывал принятые и передавал только что зашифрованные депеши. Между сеансами связи мы слушали радиостанцию «Свободная Югославия» или наблюдали за тем, как Бензон и Луиджи работают с ключом. Часто они обменивались со своими далекими корреспондентами приветствиями, сообщениями о погоде, а иногда и поругивались. Оба радиста были болезненно восприимчивы к холоду, постоянно ощущали голод и усталость, как я в Горажде и после возвращения в Яйце.
Среди нас находилась группа артистов из театра Народного освобождения. Во время вражеского наступления артисты вместе с нами покинули Яйце и ушли в горы. Африч, Никола Герцигоня, Прегель, Мира Санина, Жорж Скригин, художник Янда и другие вечерами устраивали в помещении склада концерты для работников штаба и бойцов из подразделений обслуживания. Выступления группы артистов создавали обстановку исключительного торжества. На небольшом помосте с кулисами, сделанными из простыней, под чистым небом на сухом морозе была поставлена пьеса Кочича «Барсук перед судом». Игра артиста из группы Африча Давида Штрбаца, исполнявшего главную роль, была, на мой взгляд, творческим совершенством. Мне казалось, что ничто другое не могло так красочно изобразить творческий характер и полноту нашей борьбы, как увиденный нами спектакль.
Здесь, в складских помещениях, когда-то принадлежавших Мирковичу, я услышал в исполнении Африча отрывки из новой поэмы Радована Зоговича, размноженной в «лесной» типографии под Ключом. Эта поэма возникла как ответ на клеветнические памфлеты о товарище Тито, которые распространяла реакционная западная печать. Это произведение Зоговича отличалось от его «Али Бинака» тем, что полностью отвечало планам нашей борьбы. Крсто, работники штаба дивизии и другие присутствовавшие товарищи оценили поэму как значительное событие в югославском литературном творчестве.
Бойцы 1-й пролетарской бригады (а именно ей и ее героям посвящалась эта поэма) узнавали в стихах себя. Более того, они вместе с автором снова переживали отдельные моменты боевого пути своей бригады: встречу с 1-й молодежной крайнской рабочей бригадой в Саницкой долине, форсирование Рамы и Неретвы, атаку наших батальонов, когда бойцы перебирались через колючую проволоку, набросив на нее итальянские и четнические шинели и куски брезента, захват вражеских позиций на Канаке, вершине Голо-Брдо и Ифсаре, переправу через Дрину, сожженные дома Ключа, на стенах которых висели изуродованные и продырявленные вражескими пулями наши лозунги. В талантливой интерпретации Африча поэма Зоговича, пронизанная исключительной любовью к нашему сердечному народу, захватывала дух. На глаза невольно набегали слезы. Поэма, написанная об одном человеке, в сущности, показывала борьбу всего нашего народа.
Работники штаба уже носили знаки различия; казалось, что вся роща, где находился наш штаб, пестрела золотыми и серебряными галунами, звездами, треугольниками и ромбами. У меня же на рукавах не было ничего. Я испытывал то же чувство, что испытал однажды, в прошлом году, при переходе железнодорожного полотна, когда на моем плече не было винтовки. Какое-то время я казался себе потерянным, глубоко подавленным. Звания были для нас роскошным нововведением — таинственным и привлекательным в своей неясности. В подразделениях и в госпитале, когда я слышал о них, эта новость сначала не вызывала у меня никакой реакции, так как звания зависели от должностного положения. Но теперь я увидел капитанские и майорские знаки различия у своих товарищей, знакомых мне еще с Рудо. Встречаясь с ними, я переживал огромный стыд — мне казалось, что я совершил что-то позорное, запятнал себя перед товарищами и потому меня умышленно обошли, забыли обо мне в самый важный момент.