От Равно мы прошли к Прозору и дальше к Травнику, затем по тому же пути — обратно. Дважды возвращались к Вранице. Обессиленные лошади падали на землю, а бойцы, едва переставляя ноги, снимали с них оружие и боеприпасы, взваливали себе на плечи и шли дальше. Казалось, что силы вот-вот оставят нас, откажут руки, ноги, мозг перестает реагировать на происходящие события. Больше всего давало о себе знать длительное бодрствование. Оно вызывало сильную боль в костях, притупляло сознание и заставляло нас раскачиваться из стороны в сторону. Но какая-то неизвестная внутренняя сила вела нас вперед. И колонна шла, инстинктивно прислушиваясь к доносившимся из темноты звукам. Снова наступали минуты, когда мне казалось, что жизнь, смерть — все утратило свое значение. Хотелось упасть на дорогу и забыться. Но через мгновение я вздрагивал от этой ужасной мысли и прибавлял шагу, понимая, что я не должен, не имею права поддаться этому внутреннему голосу физического истощения.
Враг зажал нас в стальные тиски. Обстановка, сложившаяся здесь, напоминала Сутеску, а в некотором отношении была даже сложнее.
Гитлеровцы атаковывали нас, как правило, рано утром. Метрах в пятистах от наших позиций начинали раздаваться короткие очереди станкового пулемета, заставлявшие всех прижиматься к земле. Мы еще не видели противника, а из нашей стрелковой цепи уже выносили раненых и погибших товарищей. Немцы, умело корректируя огонь своего пулеметчика, медленно подвигались к нам, а мы не могли ответить им прицельным огнем. Нервы не выдерживали — нас убивали одного за другим, а мы вынуждены были бездействовать. Так продолжалось до тех пор, пока противник не подходил настолько близко, что мы могли уже видеть, как качаются ветки деревьев, которые враг задевает. Тогда становилось легче: мы видели цель и открывали огонь.
Как только опускались первые сумерки, колонна поднималась и двигалась дальше, стараясь значительно оторваться от противника. На рассвете следующего дня бойцы валились на траву, уверенные, что противник отстал. Но сон немедленно обрывался знакомой злобной короткой очередью станкового пулемета. И снова бойцы, протирая слипающиеся глаза, торопливо занимали позиции.
На следующие день и ночь все повторялось снова. Питаться приходилось листьями бука и щавелем. Воды не было. Единственным средством хоть немного утолить жажду был недавно выпавший снег. Постоянная спешка и вражеская авиация не давали возможности приготовить пищу. После относительно спокойной жизни под Горни-Вуковски и Равно мы попали в такой ад, на фоне которого поблекли даже бои на Сутеске. Самолетам союзников, не удавалось прийти нам на помощь. Только однажды за все время этих боев они сбросили немного продуктов 13-й бригаде, которая временно была отсечена от остальных частей дивизии.
Оставив сады, которые совсем недавно сбросили свой чудный цвет, наши части вместе с госпиталями замерзали у высокогорного озера Сухое. В горах действовали батальоны СС, получившие задачу уничтожить югославские подразделения, сражавшиеся под знаменем с серпом и молотом. Эсэсовцы яростно бросались в атаку, словно желая на нас выместить злобу за свои поражения на других фронтах. Иногда мы даже не успевали вынести раненых с позиций, которые нужно было срочно оставить. Воевали на совесть, как и под Сутеской. Каждый боец, каждое подразделение старались мысленно представить общую обстановку и действовать сообразно с этими представлениями о ней. Так, гарибальдийцы, атаковав эсэсовцев во фланг, спасли своих товарищей ловченцев от неизбежного поражения. Бригады и батальоны сражались по единому замыслу, выполняя свои конкретные задачи в опасных маршах и отражении многочисленных атак врага.
— Победа близка, товарищи! — подбадривал бойцов Янко Чирович. — Это последние судороги фашизма.
Во время привала под елями возле штабного склада я услышал, как кто-то включил приемник, чтобы послушать Москву. После боя Кремлевских курантов и сообщения о московском времени торжественный голос диктора оповестил мир о новых победах Красной Армии на Карельском фронте и о прорыве блокады Ленинграда. Этот голос вселял в нас спокойствие и уверенность в победе.
Затем кто-то из курьеров настроил приемник на концерт классической музыки. До нас донеслись звуки какого-то невероятно далекого мира, где люди не слышали стрельбы и взрывов и, может быть, до сих пор не знали о фабриках смерти в Европе, где день начинался с чтения свежих газет и спокойной беседы за утренней чашкой кофе или чая.