Когда я выбрался из воды, в сотне шагов от меня бушевал пожар. Мне показалось, что вдоль рельсов перемещаются какие-то тени. Что это? Может, наши снова пошли в атаку? Или усташи идут в обход? Потрескивание горевших балок, стрельба где-то на станции, опустевшая железнодорожная насыпь… Все говорило о том, что я остался здесь один. Куда идти?
Я бросился к станции. Когда я бежал, замерзшие полы моей шинели грохотали так, что я не слышал своих собственных шагов. На опушке леса, под деревянным мостиком, показались люди. Я поспешил к ним, уверенный, что это могут быть только наши. Я уже подходил к ним, когда от группы отделился какой-то человек и, сердито крича что-то, побежал ко мне. Прежде чем он приставил оружие к моей груди, я узнал в нем Янко Чировича. Он требовал, чтобы я поднял руки вверх и сдался. Даже узнав меня, Янко не успокоился: продолжал ругать за то, что я ему не ответил. Находящиеся здесь решили, что усташи, которые обороняли станцию, пошли вслед за нашей группой. Хорошо, что он не успел выстрелить…
Мы шли той же тропой, протоптанной в снегу. За нами, в теснине, разгорался пожар, пламя уже пробивалось через крышу здания станции. В селе Орах мы встретились с комиссаром минометной роты Здравко Петровичем (Пашко Ромац), который позже стал комиссаром нашего 2-го батальона. Обойдя гору Гвозд, дальше пошли вместе с ним к Дебелой Медже. На рассвете между деревьями заметили освещенные окна. Вскоре мы подошли к деревянной избе. Войдя в нее, мы увидели бойцов из передового отряда, расположившихся вокруг очага, в котором тлели дубовые поленья. Подложив руки под головы и накрывшись брезентом, они спали при оружии, спинами друг к другу. Мы тоже пристроились рядом и присоединились к этому спящему хору.
Мокрые спины дымились, как расквашенные дождем холмы. Над очагом на цепях висел котел, в котором варилась картошка. Открылась дверь. Кто-то принес с собой сухие ветки и впустил в дом синеву рассвета.
Перед глазами возникали картины удавшегося только наполовину прошедшего боя: станция, которую я, откровенно говоря, так и не увидел, утонувший пулемет, взрывы и стрельба… Скоро я, согретый дыханием товарищей из моего взвода, погрузился в сон, устроившись в углу избы на кучке соломы.
БЕЛЫЕ ВОДЫ В ОГНЕ
Янко, Тале и меня направили в местный отряд, находившийся на горе Звиезда. Наша задача состояла в том, чтобы установить связь с партизанами. Смертельно усталые, перед вечером мы вернулись в батальон. Все уже было готово к маршу. Никто не интересовался, есть ли у нас силы, выдержим ли мы предстоящий марш, голодны ли мы, что принесли со Звиезды. Имущество было уже погружено на обозы. Вокруг нас трещали пулеметы, бушевали пожары.
В свое время, еще у Павиного поля, нас предупреждали, чтобы те, кто «не готов зубами разгрызать колючую проволоку перед вражескими блиндажами», не записывались в 1-ю пролетарскую бригаду. Ведь впереди ее ждали жестокие бои. В Округлице и Средне мы почти забыли об этом грозном предупреждении. Какое разочарование было написано на лицах тех парней, которые вышли тогда из строя на том лугу, у дороги! Они вернулись в свои партизанские роты для продолжения борьбы в Черногории. Не принимали в пролетарскую бригаду и тех, кто был единственным кормильцем семьи… После нападения на Добравин мы надеялись, что дни, заполненные напряженной учебой, еще продлятся. Но теперь со всех сторон к нам рвался враг, чтобы рассечь нас на части и уничтожить.
Пока наши роты и батальоны завершали разоружение четнических отрядов в селах и хуторах Романии, началось второе наступление врага. Это было примерно в середине января 1942 года. Немцы, усташи и домобраны, наступая с нескольких направлений, спешили захватить свободную Романию. Продвигаясь от Сараево, через Црвене Стиене и Мокро, от Вишеграда, Зворника и Кладаня, они оттесняли восточнобоснийские партизанские отряды и наши батальоны к Романии и Явору, где, как считали враги, нам была уготована верная гибель.