Наши хозяева, сметливые горцы, отвечали нам вежливо и осторожно, с похвалой отзывались о своих руководителях. Затем выяснилось, что кокарды на их шапках предназначались лишь для того, чтобы обмануть четников и усташей и спасти село от погромов.
В беседе затронули все вопросы — от зимовок для скота до положения на Восточном фронте. Бородачи незаметно один за другим покидали комнату и через некоторое время возвращались, побритые и подстриженные, без прежних знаков на своих мохнатых шапках. Перед домом, прямо на снегу, заработала «парикмахерская». «Четники» сменяли один другого на трехногом табурете, вокруг которого росла гора волос. Перед обедом с гор пришел миловидный молодой бородач Саво Гайович. Увидев, что происходит возле дома, он попросил, чтобы и его побрили. Я уговаривал его не делать этого, уж очень шла парню борода. О людях, говорил я ему, в конечном счете судят не по внешности, а по уму и их делам.
— Все равно, она мне надоела, — стоял на своем Саво. — Когда я иду по селу, все на меня смотрят как на белую ворону. Время такое, дорогой Радоя, что сначала смотрят на бороду и лишь затем — в душу.
Нас радовало то, что мы так быстро и непринужденно сближаемся с местными жителями. Я сказал Хамиду, что это сближение — вполне естественный процесс, но в ответ на меня обрушился поток рассуждений:
— Какая естественность? О чем ты говоришь? Тебе известно, сколько стоит такая естественность? Сегодня естественным состоянием в гитлеровской Германии считается фашизм. Если бы коммунисты долгие годы до начала войны не просвещали наш народ, увидел бы ты тогда, какой бы она была, эта естественность!..
Как-то местные крестьяне услышали, что мы называем некоторых наших товарищей «попами» (а среди нас действительно находились бывшие ученики Цетиньской духовной семинарии: Страдо Бойович, Милан Обрадович и другие), и начали нам жаловаться, что в селе из-за войны многие дети растут некрещеными. Теперь, по мнению крестьян, наступил благоприятный момент, и им следует воспользоваться. И наших «попов» начали атаковать просьбами. По разрешению штаба батальона обряд крещения проходил в сельской церкви, правда, без необходимой церковной утвари, но это крестьян не тревожило. Главное, чтобы были прочитаны соответствующие данному случаю молитвы. Страдо возвращался после крещений отягощенный многочисленными дарами. Продукты, рубашки, носки немедленно делились в роте.
В Обале ощущалось приближение весны. В ущелье, где протекала Неретва, подул теплый морской ветерок. Снег заметно осел, сделался серым. Ночью мы с Хамидом, озябшие, в промокшей одежде и обуви, спешили к дому Гайовичей после многочасового патрулирования и осмотра дорог, ведущих к Улогу. По ту сторону ущелья, где находились усташи, раздавались ружейные выстрелы.
В комнатах у Гайовичей было сильно натоплено, и в тепле клонило ко сну. Здесь собирались молодые женщины и девушки и из большой семьи Гайовича, и из беженцев. Нередко они садились рядом с нами и начинали прясть, распевая песни, или просто о чем-нибудь рассказывали. Если же мы, сильно уставшие за день, укладывались спать, кто-нибудь из них сбрасывал с нас рядна и щекотал голые пятки. Часто не помогало и это, и тогда они укоризненно говорили:
— Ну что за кавалеры! Все спят да спят, даже пошутить как следует не умеют.
Хамид очень серьезно реагировал на эти шутки. Отогнав остатки нарушенного девушками сна, он всерьез начинал им объяснять, что сейчас, когда идет война, вовсе не время для таких шуток. Разве можно, мол, так шутить, если рота каждую минуту может получить приказ выступать в поход? Трудно сказать, когда будет у нас время для подобных шуток!
— Вы порядочные люди, — вмешивалась в разговор женщина средних лет, — как и наши парни. А вот четники хватают всех подряд, словно завтра конец света. Бог да поможет таким, как вы.
Кто знает, сколько бы еще продолжался этот наш тихий праздник в семье Гайовича, если бы однажды по моей вине не произошла крупная неприятность, которая в один миг испортила настроение хозяев и нарушила хорошие отношения, установившиеся в этом доме. Как-то на рассвете Хамид разбудил меня на смену. Не обнаружив своих портянок на печке, где они обычно сушились, я спросонок, забыв о «Петре», обратился к Хамиду по настоящему его имени. Согнувшись возле печки, я продолжал поиски, но тут Хамид пнул меня кулаком в бок, и я понял, что совершил оплошность. Однако было уже поздно: люди в комнате проснулись, слышалось покашливание. Когда мы вышли из дома, Хамид набросился на меня с упреками:
— Что ты наделал, сумасшедший?!
— Но ведь никто не слышал, — слабо возразил я виноватым голосом. — Все спали.