Около полудня старуха установила в комнате деревянный столик и принесла глиняную миску с жидкой похлебкой. Хлеба мы так и не увидели.
В ожидании распределения на ночное дежурство мы вытащили из ранцев книги и занялись чтением. Начало темнеть, и книги пришлось отложить. Нам предстояло провести в этом доме длинную скучную ночь. Старуха зажгла свечу, поставила ее на полку и разогрела нам на ужин оставшуюся от обеда похлебку.
Вглядываясь в черты ее лица, четко очерченного пламенем свечи, я подумал, что можно было бы скоротать время за рисованием старухи. Незаметно вытащил из ранца блокнот и карандаш и приступил к делу. Раньше в роте мне редко когда удавалось хорошо изобразить чье-то лицо, но в этой тишине и покое я добился поразительной схожести. Обвел эскиз тушью, и он стал яснее. Хамид протянул рисунок старухе, и та после долгого разглядывания удивленно и с восхищением посмотрела на меня, как на святого, на которого ниспослана милость божия, и изумленно прошептала:
— Ох, беда, беда, так ты же живописец!
Только теперь я понял, что это ее «Ох, беда, беда!» не только выражение тревожного состояния, но и восклицание восторга. Все дело только в интонации, с которой она произносила эти слова.
На следующий день стало ясно, что наши отношения с хозяйкой значительно улучшились. Вместо угрюмой старухи перед нами появилась совсем другая женщина, открывающая свою доброту перед людьми только тогда, когда она поближе познакомится с ними.
— Не знаю, — заговорила она утром жалобным голосом, — что приготовить вам на обед. Та похлебка была для вас, ей-богу, слишком жидкой.
— Что себе, то и нам! — ответил Хамид. — А на нет и суда нет.
Когда старуха вышла, Хамид огорченно заметил:
— На этот раз кто-то из наших решил подшутить над нами. Должно быть, посоветовал командиру поменять нас местами кто-нибудь из тех, с кем мы на пути к Улогу делили хлеб и ветчину, полученную у Гайовичей. Позавидовали, видимо, нашему «благополучию», пожалели тех, кто вынужден был соблюдать у этой старухи «великий пост».
Старуха вернулась.
— Не могла бы я попросить вас, как детей своих, немного мне помочь? Я закопала возле дома немного продуктов. Для вас мне ничего не жаль, я верю вам.
— Считай, что ты нам ничего не говорила, — отпарировал Хамид, но в действительности доверие этой женщины было нам дороже всяких угощений.
— Старая я стала, слабая, ох, беда, беда! Вы должны мне помочь. Не хочу просить соседей, а то узнают, где лежат продукты, и обворуют меня.
Разбросав снег и камни, мы вытащили куски сухой говядины и свинины, бочонок постного сыра, немного картофеля и фасоли. Старуха по-матерински ласково распоряжалась нашими действиями, а мы, обрадованные таким поворотом дел, с удовольствием выполняли ее указания.
Подошло время последнего похода нашего батальона на Улог. Внизу в темноте шумела Неретва. Воздух был густым и влажным. Колонна спешила к цели, растянувшись по шоссе, на котором мы с Хамидом патрулировали прошлую ночь.
Дождь лил как из ведра. На дороге стояли огромные лужи, и обойти их было невозможно. Ветер разносил в горах запах размокших буков. Ремни подсумков и винтовки больно врезались в мои плечи. Мы хватались друг за друга: за полы шинелей, за уголки плащ-палаток и пелерин, а в обуви хлюпала вода. Неретва шумела так сильно, что никто даже и не пытался начинать разговор. Да и о чем тут было говорить? Усталость и дождь погасили всякие мысли, притупили чувства. В моей голове назойливо звучал припев какой-то песни. Порою меня преследовала какая-нибудь навязчивая глупая мысль, которая тем настойчивее возвращалась, чем сильнее напрягался я, пытаясь избавиться от нее.
Молчание нарушалось тогда, когда кто-нибудь из бойцов спотыкался о камень и вскрикивал от боли. Тут же шуткой товарищи старались подбодрить потерпевшего.
При выходе батальона из села Хамид и я задержались и догнали свою колонну, когда ее хвост уже достиг большака. А случилось это потому, что нам пришлось отчитываться перед начальником караула за нашу ночную службу. Дело в том, что мы пропустили к Улогу незнакомую беременную женщину. Чувствуя, что скоро начнутся роды, она направилась в Улог к своей родственнице, у которой, по словам женщины, была «легкая рука в таких делах». Напрасно мы доказывали командиру, что сделали правильно, не задержав ее на этой дороге, что та женщина никак не могла знать больше, чем знали мы с Хамидом, а о походе нам сообщили только после нашего возвращения из караула.