Во время одного из переходов мы стали свидетелями страшного зрелища. К этому месту нас привела кошка. Она выбежала из леса на тропинку и остановилась, поджидая подходившую колонну. Когда мы приблизились, она подбежала к Михайло Недовичу, потерлась о его ногу и, задрав хвост, повела за собой. Когда мы миновали холм, впереди вместо деревни нашим глазам открылось огромное пепелище.
В этом краю со мной приключилась печальная история. В стороне за садом проглядывались открытые террасы мусульманского села, которое находилось так высоко, что, казалось, висело в воздухе. Из-за деревьев показался небритый старик в феске с бессмысленной улыбкой на устах. Покачиваясь, он шел нам навстречу. Все думали, что он хочет пройти мимо, и уступали ему дорогу. Поравнявшись со мной, старик остановился. Некоторое мгновение он молча вглядывался в мое лицо, а затем раскрыл объятия и обнял меня.
— Али, сынок, я знал, что ты жив!
— Нет, — возразил я. — Я не Али. Ты, дедушка, ошибся.
— Молчи, молчи, родной, — счастливо шептал он. — Ничего, что ты скрываешься, главное, что ты жив.
Как ребенок, он прижал голову к моей груди и замер. Мне стало невыразимо грустно, но товарищи мои начали шутить. Они сказали, что отныне будут называть меня Али.
Женщины и дети, находившиеся наверху, в селе, видели, что произошло, и, словно извиняясь, объяснили нам, что недавно, вымогая у старика признание, где он спрятал деньги, четники у него на глазах зарезали его единственного сына. С тех пор старик целыми днями бродит вокруг села и в каждом молодом партизане видит своего погибшего сына.
Долго я не мог прийти в себя после этого случая.
РОГАТИЦКАЯ НОЧЬ
В лесном селе Малевичи мне перед вечером передали, что я должен явиться к Мирко Нововичу. Штаб батальона посылал нас двоих с пулеметом в качестве подкрепления местному отряду добровольцев, который готовился к налету на Рогатицу. Несмотря на то что это приказание было для меня неожиданным, я радовался, что иду вместе с Мирко. В то время он был секретарем нашей ротной молодежной организации. Рядом с Мирко я чувствовал себя уверенно. Мне казалось, что в случае опасности, угрожавшей его товарищу в бою, он своей грудью закроет его от пуль. Его строгость, иногда, может, несколько придирчивая, никого не обижала: строже всего Мирко относился к самому себе. Вместе с Живко Живковичем он принадлежал к самым сильным бойцам нашей роты.
Мирко перебросил через плечо свой пулемет, а я взял две коробки патронов и винтовку, и мы тронулись в путь. Уже смеркалось, когда мы прибыли на лесную поляну, где находилось около сотни добровольцев.
Вместе с ними мы пошли к лесу в направлении горы Лунь, откуда доносилась автоматная стрельба. По нашим сведениям, на горе закрепились усташи. Перед лесом Мирко сделал мне рукой знак, чтобы я поторопился, а сам скрылся в чаще леса. Потеряв его из виду, я, не разбирая дороги, углубился в заросли и вдруг почувствовал под ногами что-то мягкое. Приглядевшись, я рассмотрел, что это доброволец. Я попытался разбудить его, чтобы он встал и шел вперед, но он молчал, притворившись мертвым. Страх полностью парализовал этого человека. Никому из моих друзей не пришло бы в голову устраивать подобное представление. Когда я снова потряс его, он слабым, испуганным голосом признался мне, что не может даже пошевелиться.
Путаясь в зарослях, я побежал дальше. Кусты наконец закончились. Передо мной лежала небольшая полянка, на противоположной стороне которой стоял Мирко. Он осматривал местность, поджидая меня. Когда я рассказал ему о том, что видел в лесу, Мирко сердито отмахнулся. Мы поспешили к Рогатице. Лунный свет, пробиваясь между облаками, освещал местность, кое-где поросшую лесом. Нам удалось незаметно зайти в тыл противника. Здесь нас догнали три представителя из штаба отряда добровольцев. Вскоре послышался шум работающей рогатицкой электростанции. На окраине города мы остановились, чтобы сделать небольшую передышку, и вдруг со стороны долины донесся топот тяжелых солдатских ботинок, а затем на фоне неба возникла фигура вооруженного человека. Вряд ли мы заметили бы ее, если бы не лежали в траве.