Мы торопились оставить этот город. По нашим сведениям, сюда вскоре должны были подойти большие силы усташей. Уже вечером поступило известие о том, что коницкий батальон отбросил подходившего противника. Теперь никто не мог воспрепятствовать нашему планомерному отходу.
Я радовался так, словно находился на улицах освобожденного Берана. Приятно было сознавать и то, что накануне вечером я нашел в себе мужество, чтобы признаться Мирко в своем страхе, и что тот страх был нелепым вымыслом моей чрезмерно уставшей головы.
ОКРОВАВЛЕННЫЕ ВАЛКИ
Взволнованные происшедшими событиями, шли мы утром следующего дня по горам, которые всегда надежно укрывали нас от противника. Наша новая одежда промокла от пота. Запах нафталина распространялся в колонне. Около полудня, когда мы остановились на лужайке, чтобы передохнуть, поступило приказание подготовиться к смотру. Когда все построились, командир распорядился, чтобы мы вытащили все вещи из ранцев и положили их перед собой на траву. Я окаменел, услышав это. Краска стыда залила лицо. У меня в ранце лежал огромный кусок хозяйственного мыла и кулек сахару (незадолго перед этим кто-то сказал мне, что два куска сахару по калорийности могут заменить целый паек). Я выложил свое «богатство» вместе с рубашками, книгами и тетрадями и ждал. Моша с работниками штаба нашего батальона начал осматривать нашу «выставку» с 1-й роты. Я был готов провалиться сквозь землю.
Я вспомнил, как наши дозорные зашли на Дурмиторе в какой-то дом и наелись мамалыги со сливками, как Хамид рассуждал о наших слабостях, как на Зеленгоре меня раскритиковали за то, что я с жадностью набросился на овечьи внутренности, вспомнил то чувство голода, которое испытывал на Вратле и которое выдавали мои глаза, когда мне казалось, что половник повара захватит для меня больший кусок и тем самым вольет силы в мое истощенное тело, я вспомнил и то, как в одном из подразделений изголодавшиеся бойцы завязывали глаза эконому, делившему сырую баранину, больше доверяя слепой правде, чем зрячей.
Тем временем Моша с группой штабных работников внимательно изучал шеренгу, осматривал бойца с головы до ног и без единого слова переходил к следующему. Проверяющие все ближе подходили ко мне. Неужели в Конице так никто и не догадался спросить, можно ли брать продукты со склада? Наверное, кто-нибудь все-таки спрашивал, прежде чем мы спустились в подвал. Но кто в той радостной суматохе мог разобраться, что позволено, а что нет?! И кто из нас посмел бы посягнуть на то, что принадлежит не противнику, а простому горожанину? Тревожные мысли, как искры, вспыхивали в моем мозгу, сталкиваясь между собой и уничтожая одна другую.
«Что, если засунуть этот злополучный кусок мыла куда-нибудь под ранец?» — шепнул я товарищу, стоявшему рядом со мной. Тот нахмурился и ответил, что этим я только привлек бы к себе внимание.
От волнения у меня кружилась голова, желудок сжимали спазмы. Как доказать, хотя у меня вся рота — свидетель, что эти вещи я взял на складе противника, а не в чьей-либо квартире или в хозяйской лавке? Все, что я мог сказать, как бы правдоподобно оно ни выглядело, прозвучало бы наивно.
И кто бы мог предположить такое еще вчера?! А проверяющие приближались. В висках у меня стучало. Все происходящее казалось каким-то нереальным. Люди, осматривавшие ряды, больше не задерживались возле каждого бойца. Они торопились, словно потеряв надежду найти то, что искали. На их лицах застыло безразличие. Казалось, то, чем они занимаются, вовсе не интересует их. На мое «имущество» они даже не взглянули. Наконец они догадались сделать то, с чего следовало бы начать: нам было приказано снять шапки и вывернуть наизнанку. Моша остановился перед строем и спросил, брал ли кто-либо из бойцов что-нибудь у местных жителей. Из строя вышли два парня. Они признались, что взяли для себя полотняные кепки.
Затем колонна снова растянулась на солнцепеке, и до самого вечера никто из нас не проронил ни слова. Обыск произвел на всех удручающее впечатление. Совесть, эта наша строгая свидетельница, и на марше напоминала о себе. За малейшую оплошность мы строго критиковали себя. Это было очень сильно развито в нас.
Я представил себе лицо этого полнотелого мужчины из Коница, который на улице остановил Мошу и заявил ему о пропаже двух кепок, а затем взглянул на «преступников», которые, обезоруженные и связанные, шли в колонне. Один был из 1-й роты, другой из нашей, 2-й. Командир 1-й роты Войводич подошел к своему бойцу, развязал ему руки, чтобы легче было идти, и спросил, не боится ли он, что дело примет самый плохой оборот. Парень спокойно ответил, что в любом случае постарается вести себя так, как и подобает бойцу нашей бригады. Некоторые товарищи предлагали им воспользоваться случаем и убежать в дороге, когда колонна зайдет в лес (если не возникало разногласий со своей собственной совестью, это мог сделать любой среди дня или ночи), затем переждать в местном партизанском отряде до прихода нашей бригады месяц-другой, пока все это под воздействием прошедшего времени не будет выглядеть совсем иначе. Получат партийные взыскания, и на этом дело будет считаться законченным.