Пока мы поднялись почти на самую вершину, начали сгущаться сумерки. Едва только уселись на склоне, чтобы передохнуть, как поступила команда строиться. На совершенно голой местности выше нас на фоне неба, усеянного крупными звездами, проглядывали очертания сельских изб, сараев, заборов и деревьев. Тех двоих парней, таких одиноких сейчас, вывели из строя. Сгущались сумерки, но, несмотря на это, фигуры их вырисовывались все более четко в какой-то необъяснимой, ужасной тишине.
Все вздрогнули, когда комиссар бригады начал читать решение полевого суда. Как описать ту муку, тот холод, ту неподвижность, которые сковали нас? Слова приговора сразили нас, мы не знали, что сказать, что думать. Парень, который был выше ростом, спокойным голосом, словно он находился на ротной конференции, попросил разрешения высказать последнее желание.
Он говорил логично и четко, будто речь шла не о нем, а о ком-то другом, кого он хотя и понаслышке, но все же неплохо знает.
— Не для того я, товарищи, пошел в бой, чтобы остаться в живых. Я шел на борьбу так же, как и все вы, с твердой верой в победу, но и с пониманием того, что в любую минуту могу погибнуть. Сколько раз я видел себя на месте погибшего товарища, но никогда не мог даже представить себе, что погибну от пуль своих же товарищей. Моя мать благословила меня на этот путь, она заставила меня поклясться, что я буду таким же храбрым, как и мои предки. Я не один раз представлял себе страшную смерть, но эта намного страшнее той, которую я мог себе представить. Пусть же моя смерть напоминает вам, как карается тот, кто осрамил пролетарское знамя. Страшно уходить из жизни, но еще страшнее думать о том, что весть о моей позорной смерти сразит мою мать и моих родных. Поэтому умоляю вас, товарищи, это и есть мое последнее желание, когда вы вернетесь в Черногорию, не рассказывайте никому, как я погиб. Скажите, что это было в бою.
Он помолчал, а потом громко начал выкрикивать лозунги в честь Советского Союза, Красной Армии, Сталина, Тито, нашей борьбы и партии.
Тишина. Никто не подхватил его лозунги, и они затерялись где-то над нами.
Надвигавшаяся ночь сливала шеренги в темную массу. Мне казалось, что я стою на месте тех парней, готовый к самому страшному. Второй парень стоял с безразличным лицом, словно происходящее совсем не касалось его. Он уставился в одну точку и на вопрос, желает ли он что-нибудь сказать, только покачал головой и снова погрузился в прежнее состояние безразличия.
Командир батальона отдал приказ, и его голос прозвучал резко, как звук, который возникает, когда разбивают стекло. Одно отделение пошло исполнять приговор. Тот, первый, снова поднял руку и попросил разрешения снять с себя все, что может пригодиться его товарищам.
Он снял и быстро отбросил в сторону шинель и гимнастерку, потом расшнуровал и снял ботинки.
Их повели вправо по валкам скошенной травы, а горка одежды осталась на лугу. Стерня колола бойцу босые ноги, поэтому он шел неровно, на ощупь. Через несколько минут мы услышали, как щелкнули затворы. Короткий, резкий залп всколыхнул строй…
Бригада немедленно продолжила путь. Скорее, скорее прочь от этого ужасного места! Чтобы ночь не казалась такой невыносимой, я старался внушить себе, что все это привиделось мне в дурном сне. Может, у стрелявших были холостые патроны, а те парни упали на землю и притаились, а потом встали и пошли в тот дом на возвышенности, чтобы спросить что-нибудь из еды себе на ужин?
Все мы в равной степени, по словам Хамида, из-за голода не были застрахованы от неблаговидных поступков, но в отличие от тех парней некоторые из нас умели прикрывать их. Например, бывало и так, что те, кто выдавал своим товарищам масло, приканчивали остатки сами. Подобное совершали и батальонные интенданты: показывая Моше один склад, они из другого заполняли свой обоз, а затем великодушно уступали остатки госпиталю и другим частям. Я знал все это и поэтому сомневался в том, что кровь тех парней навсегда излечит нас от подобной предприимчивости. Знал я и о том, что старые привычки и пороки еще уживаются с нашими лучшими мыслями о счастливом будущем. Я также знал, что этими мыслями я не оправдываю себя за кулек сахара и кусок мыла, которые находились в моем ранце. Случай с кепками был ничем иным, как ребячеством, дань нашей довоенной моде, когда кепка считалась лучшим головным убором. Даже на фотографиях периода восстания на большинстве бойцов вооруженных отрядов можно было видеть кепки.