После полуночи усташи пошли в контратаку. Мы слышали, как они что-то кричали нам. Один из них громко предложил Йовану Церовичу сигареты: наверное, услышал, как кто-то из наших назвал это имя. Враг был настолько близко, что пламя из его огнеметов почти обжигало наши лица. Едва закончился бой, как нам перед рассветом приказали отступить. Бойцы посменно несли Милеву Драшкович на пропитанной кровью плащ-накидке. Милева молчала, и мы не знали, жива ли она. В городе по-прежнему бушевал бой, а об отделении Войо Абрамовича не было ни слуху ни духу.
В конце следующего дня это отделение догнало нас в соседнем селе. Когда часовые сообщили о его прибытии, почти весь батальон высыпал им навстречу. Мы радостными возгласами приветствовали товарищей, которых уже считали погибшими. А прибывшим действительно было о чем рассказать. Не обнаружив соседнего батальона в районе, который указал командир роты, они перед рассветом тронулись в обратный путь, по городу, снова между позициями усташей. Рассвет застал их между окопами противника. Они слышали, как ругаются усташи, как они делятся впечатлениями о прошедшем вчера вечером бое, как готовятся к дневному отдыху. Идти дальше было опасно, и бойцы отделения спрятались на чердаке находящейся поблизости конюшни. Бойцы приготовили гранаты и оружие, чтобы сражаться до последнего патрона, если враг обнаружит их. День прошел в тревожном ожидании. Они прислушивались к звукам, которые раздавались вблизи конюшни и далеко в городе. Никто из находившихся на чердаке не смел пошевелиться, прошептать хоть слово, чихнуть, закашляться. Дважды скрипнула входная дверь конюшни, заставив их встрепенуться. К счастью, усташи спали целый день, а когда спустились сумерки, первыми из конюшни вышли Войо и Милева Щепанович. Осмотревшись, они дали знак остальным.
Шесть дней подряд три наши бригады — 1-я и 2-я пролетарские и 4-я черногорская штурмовали Бугойно, однако успеха не добились. Вероятно, противник, учтя уроки, которые мы преподнесли ему в боях за Кониц, Горни-Вакуф, Прозор и Щит, сосредоточил здесь более крупные силы и встретил нас подготовленным. Может, наши прежние успехи немного расслабили нас. К тому же стояла нестерпимая жара, сказывалось напряжение последних двухмесячных ожесточенных боев в Герцеговине и Черногории. Как бы там ни было, военное счастье на этот раз изменило нам — Бугойно взять не удалось.
В конце концов мы отказались от этого намерения и направились в леса.
В горах вблизи Горни-Вакуфа мы прошли тихие, словно застывшие в изумлении, чистые села, встретили замечательных людей. Затем мы оказались среди дышащих зноем камней. Здесь не было ни ручьев, ни родников, всех мучила нестерпимая жажда. Вскоре вдали показалась окутанная туманом гора Паклина. В лесах мы наткнулись на огромное пепелище. Раньше здесь был поселок Вуковский.
Уцелевшие жители Вуковского скрывались в местном партизанском отряде. По всему было видно, что они рады нам, даже слова «пролетарии» и «товарищи» они произносили нараспев. Отряды из Вуковского и Равно жили в лесах, как некогда древние славянские племена. Под навесами из зеленых веток в беседах, песнях и танцах мы забывали страшные рассказы о зверствах усташей. Эти чудовищные картины на время забылись, отступили на второй план.
Как-то мы с Томо Коичичем решили пройтись по лугу, местами поросшему дубами. Вокруг нас лежало пепелище, на котором уже успела вырасти трава. Томо рассказал мне об одном новичке, каких в те дни в наших батальонах насчитывалось десятки. Этот рассказ весьма красочно иллюстрировал то, как мы пополняли наши ряды. Томо даже собирался опубликовать его в газете. А история эта такова. Однажды батальон зашел в какое-то село, все население которого пряталось от партизан. Дома стояли опустевшие, не было видно даже животных. Вскоре из леса появился местный батрак, оборванный и босой. Он рассказал, что его хозяин ушел отсюда вместе со своим войском, захватив с собой все продовольствие и скот.
«К сожалению, и у нас ничего не осталось, — сказал ему ротный эконом. — Придется нам, парень, голодными ложиться спать».
Бойцы разожгли костры, выкурили по самокрутке и готовились ко сну. Привыкший слышать от четников угрозы, ругань, нередко битый, юноша вначале не мог понять, что происходит, что это за солдаты, которые не угрожают, не обыскивают, не бьют. Поздно ночью он подошел к ротному эконому и признался, что хозяин оставил его стеречь запасы, но не может же он оставить голодными товарищей, которые пришли сюда из самой Сербии.