Из-за сильной жары мы выходили в город только после захода солнца. В тот вечер Войо и Крсто чувствовали себя оскорбленными: один из офицеров высшей штабной «свиты» таким покровительственным тоном похвалил их, что они эту «благодарность» восприняли как обиду. «И дальше так держать! Пусть все знают, кто такие пролетарцы. Вот молодцы! Задали же вы вчера усташам перцу!»
Когда товарищ из штаба ушел, Войо и Крсто недоуменно переглянулись:
— Нет, ты только посмотри на этого тылового героя! Он говорит так, словно для него война уже закончилась, и считает, что мы здесь лишь для того, чтобы передать ему ключи от города, а потом выслушивать его похвалы. Что мы для него — охотничьи собаки, которые должны складывать дичь у его сапог?..
Из нашего батальона выделялись караулы для охраны пленных усташей. Полевой суд тщательно разбирал каждое дело и выносил приговор. В течение дня по вызову суда приходили чудом оставшиеся в живых женщины — жительницы Ливно и ближайших сел, чтобы опознать убийц своих мужей, детей, братьев и других родственников. Прибывали также матери, сестры и жены пленных усташей. Женщины спрашивали, какая участь ждет их близких, а затем оставляли узелки с едой у караульных помещений и молча уходили.
Вечером патрули и специально выделенные группы уводили приговоренных к смертной казни в каменоломню вблизи монастыря, и там приговор суда приводился в исполнение. И хотя все знали о страшных злодеяниях усташей, все равно испытывали при этом огромную душевную тяжесть.
С самого начала восстания каждый пленный итальянский или немецкий солдат и офицер переставал быть для нас врагом, если бросал оружие и сдавался в плен. Но здесь, в Ливно, мы впервые столкнулись с такими преступлениями, которые трудно вообразить. Страшно было сознавать, что это сделали люди, тем более братья по крови, говорящие на одном языке, выросшие на одной земле…
Вечером, когда полевой суд вынес приговоры, кто-то из штаба передал Михайло Недовичу усташа, одного из участников злодейств в селах Голинево и Цебари, и приказал немедленно отвести пленного к месту казни.
На следующий день Михайло сам рассказал мне об этом тяжелом случае. С первых же шагов начались его терзания. Усташ, понимая, что судьба его теперь всецело в руках Михайлы, вдруг свернул в монастырский сад и залился слезами. Причитая, он говорил, что знает, куда его ведут, и что у него дома останутся сиротами двое маленьких детей и жена.
— Молчи! — приказал ему Михайло. — Я-то уж знаю, что такое преступление усташей. Наш суд вынес справедливый приговор.
Михайле было все предельно ясно, но какая-то тревога закрадывалась в сердце. Он даже попытался утешить усташа и начал сочинять истории о знаменитом крайнском командире, который якобы говорит последнее слово, если штабы не могут в чем-либо достичь общего согласия.
А усташ торопился, старался как можно дальше оторваться от Михайлы и тащил его неизвестно куда.
«Какой же я боец, если так быстро забыл о том, что слышал в Вуковском и своими глазами видел у Купреса?» — упрекал себя Михайло, но это не помогало. Вопли усташа разрывали ему сердце, и Михайло уже видел в нем не зверя, который вырезал десятки семей, а несчастного человека, охваченного тревогой за своих близких.
Пытаясь выйти из создавшегося положения, Михайло пришел к мысли предоставить дело случаю. Он подумал: «Пущу-ка я усташа. Пусть отбежит подальше. Если в темноте пуля настигнет его, значит, такая его судьба». Усташ быстро удалялся между деревьями. Слышался лишь топот его ног. Вдали уже виднелся просвет: там кончался сад и, как на выходе из темного коридора, по лугам разливался слабый дневной свет. Михайло выстрелил наугад, желая скорее промахнуться, чем попасть. Когда к нему после выстрела вернулись слух и зрение, он услышал из темного сада душераздирающие крики. Усташ умолял Михайло подойти и прикончить его. Михайло вдруг сорвался с места и побежал от этого голоса назад, к монастырю. Губы его пересохли. Он дрожал как в лихорадке. За монастырем, рядом с нагромождением каких-то предметов, по-видимому камней, Михайло увидел свет, но сначала подумал, что это ему привиделось. Вспомнились слова матери: «Если тебя что испугает, не беги прочь, а иди прямо на предмет страха и спокойно разберись во всем». Подойдя ближе, он увидел горевшую свечу, которая была установлена в углублении камня. Пламя свечи колебалось, но Михайло узнал Драгутина Лутоваца, хотя лицо его почти скрывалось за облаком табачного дыма. Драгутин лежал на животе возле пулемета и кучи стреляных гильз и кого-то ждал.