В Ливно нас посадили вечером на автобусы, и мы, теперь уже на колесах, продолжали свой путь на северо-запад. Раньше горы с их почти отвесными склонами казались нам мрачными и суровыми, а теперь мы впервые за военные годы с удовольствием наблюдали, как они проплывают за окнами автобуса, напоминая своим видом живописный ночной пейзаж, снятый на кинопленку. Успехи последнего времени сильно изменили нас, особенно молодежь из пополнения. Наш автобус трясся на ухабах, а мы до хрипоты распевали песни, пока не уснули на сиденьях. На рассвете нас высадили в Рорах, и мы улеглись в каком-то полуразрушенном здании досматривать свои сны.
Громыхая и перекликаясь, скрипя повозками, запряженными волами и лошадьми, наши войска двигались в направлении Крайны. Утром в колонну влилось пополнение из боснийцев и далматинцев, входивших раньше в батальон «Старац Вуядин», который действовал в районе Пеуля и Боснийского Грахова. Среди нас запестрели пилотки, похожие на те, которые носили бойцы интернациональных бригад в Испании.
В поселке Тичево, затерявшемся в хвойных лесах, все жители от мала до велика вышли на улицу. Они приветствовали нас песней:
После народного коло жители пригласили бойцов по домам на угощение.
В нашей роте была организована встреча с поэтом Радованом Зоговичем, работником политотдела бригады. Он любил повторять, что нам всем необходимо на маршах, в передышках между боями, во время встреч с народом делать заметки о подвигах товарищей и наиболее ярких впечатлениях, необходимо подмечать характерные черты героев, чтобы помочь создать в произведениях художественной литературы образы наших лучших людей. Нельзя допустить, подчеркивал он, чтобы на страницах газеты «Борба», которая начала выходить в то время в Дриничах у Оштреля, не сообщалось о славных делах пролетарской бригады. Вместе с Крлежом, Цесарцем и другими Радован принадлежал к выдающимся писателям довоенной пролетарской литературы и югославской культуры в целом. Крсто показал мне его стихотворение «Метохийский летний дождь» в журнале «Искусство и критика», и я переписал его в свою тетрадь.
Все с большим вниманием слушали поэта, хотя наши веки слипались от усталости. Мне хотелось спросить его, когда же делать эти заметки, если мы хронически устали и месяцами мечтаем лишь о том, чтобы выспаться, но я так и не рискнул. Дружба Радована с нашей бригадой нашла отражение во многих его произведениях. Позже в его стихотворении «Весна разведчика» я узнавал прекрасные места над Реповацем у Коница.
Жители деревень и поселков, через которые проходил наш путь в Крайну, всегда тепло и приветливо встречали батальоны и госпитали, передвигавшиеся на повозках, запряженных волами и лошадьми. Жители города Дрвара и прилегающих сел встретили нас знаменами, транспарантами и песнями.
Родина легендарных героев — Младена Стояновича, Шолаи, Шоши и Мечавы — Крайна складывала о нас такие же стихи, как и о королевиче Марко. В них крайнцы говорили: «Пойдешь с пролетарцами — станешь героем, останешься дома — бесславно умрешь».
У почти полностью сгоревшей во время боя за освобождение города лесопилки, обуглившиеся стены которой еще сохраняли запах гари, был организован митинг. Произносились речи и здравицы в честь Красной Армии, Сталина и Тито, раздавались призывы к братству и единству пролетариев. Затем комиссар 6-го белградского батальона Чеда Миндерович, литератор, прочитал отрывок из своего произведения «Пути 1-й пролетарской бригады». До поздней ночи руки бойцов сплетались в зажигательном народном коло и звучали песни о великом братстве, рожденном и закаленном в битвах с ненавистным врагом.
Гул самолета в ночном небе заставил, нас сняться с места и продолжить путь к Оштрелю. Начиналась осень. Лес запестрел разноцветными красками — от золотых до багряных, а между ними кое-где сверкали серебром большие россыпи влажных камней.
Верховный штаб разместился в вагонах, стоявших на станции у Оштреля. Сюда хлынули массы крайнцев, покидавших под руководством своих коммунистов обжитые места. Они вступали в бригаду и партизанские отряды. В людях чувствовалась уверенность в своих силах, и их песни напоминали старославянские гимны древним богам благополучия и охоты. В одной из них говорилось: «Товарищ, твой дом горит, твое дитя плачет, остались одни старая мать и возлюбленная». Ответ на эти печальные слова гласил: «Пусть дом горит, пусть плачет мать и любимая — боец не может идти домой, не смеет оставить поле битвы».