У Стрмицы, как в Черногории и Герцеговине, кроме четников Джуича против нас вели бои и итальянцы. Однажды утром итальянские минометчики засекли меня на открытом пустыре в стороне от наших позиций. Я метался, пытаясь укрыться за складками местности от разлетавшихся осколков. Наши бойцы наблюдали за происходящим сверху и кричали, давая мне советы, куда спрятаться. Некоторые из них покатывались от смеха, словно на меня летели не мины, а яблоки. Когда я, обливаясь потом, оказался в безопасности, товарищи с восхищением, будто их симпатии были на стороне тех, кто только что держал меня на прицеле, говорили:
— Хорошо же он тебя накрыл! Ей-богу, хорошо!
— Да, — громко отвечал я, — честь ему и хвала! Но и вы хороши, если вам смешно от моего горя.
И засмеялся сам, подумав, что мы стали сильнее всякой опасности и что даже смерть и суровая военная действительность не воспринимаются нами так мрачно.
МЫ — ДИВИЗИЯ
Подошвы моей обуви совсем истерлись, и каждый камешек больно врезался в пятки. К Дрвару мы возвращались по шоссе. Уже начало смеркаться, когда колонна достигла села Каменицы. Накануне войны оно получило другое название — Малая Москва: Веля Стойнич создал здесь одну из первых на Крайне коммунистическую организацию.
Когда орудия сгрузили, командир взвода послал меня напомнить членам местного партийного комитета о нескольких килограммах мяса, обещанных нашей роте. Я босой вскочил на неоседланного коня и, придерживаясь указанного ориентира — каменной ограды, с большим трудом нашел в темноте нужный дом.
В доме у огня сидели два пожилых крестьянина. Они сердечно приветствовали меня и обещали завтра утром доставить мясо. Из соседней комнаты вышли две девушки. Они поздоровались со мной за руку и удивленно посмотрели на мои босые ноги: как это я умудрился по колючкам и камням в темноте добраться сюда? Смутившись, я соврал, будто выстирал носки, а ботинки на босу ногу не ношу. Девушки быстро исчезли и тут же вернулись с двумя парами шерстяных носков. Они пытались было засунуть их мне за пазуху, но я категорически отказался: пусть, мол, лучше сохранят их для сватов или какого-нибудь другого солдата, которому они действительно будут нужны.
— Знаем мы вас, пролетарцев. Вы и яблоко, и кусок хлеба делите на десять частей. А носки и вязаны для солдат.
Считая, что поручение Войо выполнено, я встал и забеспокоился: удастся ли мне найти в темноте свой лагерь? Старики заверили, что кто-нибудь меня проводит, но прежде всего нужно поужинать. Я ответил, что уже ужинал, однако они ничуть мне не поверили. Выйдя из дому, я увидел, что перед моей лошадью лежит охапка сена. Моими проводниками были девушки. Они хотели помочь мне сесть на коня, но я отказался: как это они будут идти пешком, а я ехать! И опять начались объяснения, отнекивания, спор — одним словом, муки, причиной которых было чрезмерное взаимное внимание. Девушки поддерживали меня с обеих сторон, чтобы мне не так больно было ступать босыми ногами. Разговаривая о том о сем, мы медленно шли к лагерю.
Я слушал их и радовался. Девушки говорили и думали точно так же, как мы, пролетарцы. Чувствовалось, что самой заветной их мечтой была мечта о свободе. Мне казалось, что вот этот вечер и эти девушки — это и есть будущее, за которое уже отдано столько сил и крови.
Недалеко от лагеря они все же запихнули мне за пазуху носки, поцеловали, как брата, в щеку, взяли адрес нашей бригады, роты и батальона и пожелали мне целым и невредимым вернуться в освобожденную Черногорию.
Я смотрел им вслед, а во мне росло желание стать волшебником из сказки, чтобы одним мановением руки превратить Каменицу в цветущий сад с чистыми родниками и плодородными полями, чтобы край этот стал богатым и красивым. Такие люди были достойны этого.
Горы у Босански-Петроваца, где мы остановились, покрылись первым снегом. Пошли дожди, дули сильные ветры, началась слякоть. А в Доме культуры каждый вечер были танцы. В перерывах на трибуну поднимался кто-нибудь из местных жителей и раздавал солдатскую почту. Однажды он назвал и мою фамилию. Кто же это вспомнил обо мне? Я жадно протянул руку к конверту. Он был сделан из газет, слова написаны неумелой рукой, но письмо оказалось прекраснее любой песни. На пожелтевшем листке, вырванном из ученической тетрадки, девушки из Каменицы писали мне, чтобы я стойко переносил все трудности и обязательно дожил до победы. Сердце мое переполнилось радостью от этих слов, как и в то утро в Обале, когда я на руках у Бечира увидел маленького ребенка. Теперь я чувствовал себя также и каменицким партизаном. Я понял, почему крайнцы неудержимы в атаке: они черпали храбрость от этих гор, из таких вот писем и разговоров, какие у меня были с теми девушками. Эти встречи — а сколько их было еще! — вошли в мою жизнь как самое ценное личное достояние.