Позже мы старались даже в шутку не напоминать друг другу об этом «крещении».
В ГОСПИТАЛЕ
Наступили недели, заполненные упорными боями с четниками, немцами и усташами, которые объединились в единый фронт против нас. Однажды утром мы остановились на отдых в селе Гаричи. Не успели и глаз сомкнуть, как нас разбудили угрюмые хозяйки в шароварах и роздали нам по куску темной постной мамалыги. В этот момент по селу ударила артиллерия, послышались гулкие разрывы снарядов. Кусок застрял у нас в горле. Разговоры сразу прекратились. Мы выбежали в сад. Там уже пахло порохом. Бойцы батальона метались по селу. Группами они бежали по берегу реки на окраине села, чтобы собраться у сливового сада. Обозники растерянно возились у повозок, складывая на них оружие, боеприпасы и котлы. Доктор (так мы называли Милича Ракочевича, бывшего служащего из Колашина, из-за его черных роговых очков) и боец из артиллерийского взвода помогали обозникам уложить все имущество и затягивали последние узлы.
Только я было раскрыл рот, чтобы поторопить их, как вдруг в перекрестие балок под стрехой со свистом врезался снаряд, и будто внезапный порыв земного притяжения заставил как-то странно осесть и людей, и лошадей. Обозники, стоя на коленях, продолжали придерживать нагруженное имущество, однако они не проявляли уже никаких признаков жизни. Я застыл на месте, испытывая двойственное чувство: у меня с языка чуть не сорвалась просьба к ним поторопиться, но затем я понял, что теперь им уже некуда торопиться.
Когда я пришел в себя, то растерялся, не зная, что предпринять: то ли броситься к погибшим, то ли бежать к реке. До меня донесся голос Петра Пырли, нашего пулеметчика. «Давай быстрей! — кричал он. — Им теперь ничем не поможешь!» У самой реки, вдоль живой изгороди из фруктовых деревьев, под урчание вражеских танков и грохот артиллерии, которая «обрабатывала» то одну, то другую часть села, двигался наш госпиталь. Около сотни раненых транспортировались на повозках и носилках, а рядом с ними, с забинтованными головами, с повязками на ноге или руке, падая и снова вставая, торопились бойцы с легкими ранениями. Они проходили в ста шагах от противника, однако густые сливы и заборы из кустов скрывали их. Положение раненых было ужасным.
Глядя на них, я забыл и самого себя, и тех, кто остался под стрехой. К счастью, в этот момент подоспела какая-то наша часть и нанесла удар по флангу противника, благодаря чему все разрешилось так же быстро, как и началось. Немецкие танки и следовавшие за ними четники отошли, а мы, еще не веря, что все уже позади, продолжали двигаться к реке. Петр заметил, что штанина моих брюк окровавлена. В разгар боя я почувствовал было, как что-то тупо ударило меня в бедро, но поскольку сильной боли не было, то подумал, что в меня отскочил комок земли, отброшенный взрывом снаряда. Потрясенный увиденным, я даже не заметил, что ранен. Осколок не застрял, а потому особой опасности не было. Даница Росич перевязала мне рану и отправила в бригадный госпиталь. Напрасно упрашивал я ее оставить меня в батальоне, доказывая, что я в состоянии двигаться самостоятельно. Она решительно заявила, что предстоят тяжелые марши, которые не вынести даже с самой легкой раной.
Госпиталь размещался в здании школы и в сельских избах. Больные и раненые лежали на соломе, накрывшись одеялами, шинелями и плащ-палатками. Здесь я увидел многих знакомых. Тут были молодой рабочий из Шапаца Микица Реновчевич и учащийся средней школы из Крагуеваца Мирко Йованович. Здесь находились также Боса Раткович, Джани, брат и сестра Джуро и Юлка Мештрович — врачи из Валево. Госпиталь был одной из многих колонн, к тому же одной из самых малоподвижных. Здесь больше других радовались, если дольше оставались на одном месте, потому что каждый шаг означал нестерпимую боль и грозил открытием ран.
Вскоре к нам в госпиталь привели двух немцев, попавших в плен у Йошавки. Пожилого санитара из Северной Германии звали Юп. Имя молодого фольксдойче из Воеводины я не запомнил. Молодого немца взяли в плен раненым. Пуля, пробив подошву сапога, застряла у него в стопе. Санитар Юп был совершенно здоров и сразу же включился в работу по уходу за ранеными. Молодой немец с самого начала держался в стороне. Я немного знал немецкий. Видимо, поэтому он пристроился на соломе рядом со мной, однако продолжал молчать. Юп часто подходил к нам и разговаривал. Не знаю, почему, но он проникся доверием ко мне и как-то сказал, что пишет стихи. Юп даже прочитал мне какое-то стихотворение, из которого мне удалось понять, что речь идет о часах и сердце: и то и другое отсчитывает время, но часы продолжают его отсчитывать, даже когда остановится сердце.