Рассвет застал нас на возвышенности над Щитской долиной. В селах внизу — в церквушках, домах и сараях — оставалось около четырех тысяч раненых и больных. Во время головокружительных маршей многие из них умоляли товарищей не покидать их в случае внезапной атаки противника и просили пристрелить. Некоторые из раненых с тяжелыми переломами скатывались с носилок и ползли за подразделениями. Один из них утром догнал свою роту и плакал от радости, что хоть ненадолго вновь оказался среди товарищей, но они торопились на новое задание и вынуждены были его оставить.
Как и в прошлое лето, Прозор с его многочисленным итальянским гарнизоном и теперь стал единственными воротами для вступления наших главных сил в Боснийскую Крайну. Словно не надеясь на боеспособность своих итальянских союзников, немцы вместе с усташами спешили из Сараево и Бугойно к Прозору, поскольку считали его узловым пунктом всей операции. В горах около Щита (названий здешних сел я не запомнил, да и в их перечислении нет необходимости) мы ежились от холода на снегу и старались хоть немного согреться под утренними лучами солнца. Уже давно никто из нас не спал, даже если бы и хотелось вздремнуть, так как нужно было внимательно следить за местностью. Здесь находились наши позиции, а нас выделили в состав охранения в долину, чтобы обеспечить безопасность тысячам наших раненых, размещенных внизу, в селах и хуторах.
От взрывов артиллерийских снарядов и гранат вдали дымилась вершина Маклена. Звуки боя, бушевавшего с раннего утра, напоминали шипение жира на раскаленной сковородке. Где-то в подсознании я отметил, что от Кордуна и Дрвара нас сопровождали беженцы с детьми, коровами, козами и упряжками с убогим домашним скарбом. Все это ураган войны вырвал с корнем и, как щепку, бросал по воле волн. Кто мог сказать, когда этот поток остановится и где окажется вот тот мальчишка с козой? Может, и нас вот так же подхватил и несет куда-то некий древний поток, примчавшийся с Кавказа?..
Бойцы бригады давно не знали сна. Наши лица потемнели и напоминали мумии. С марша в атаку, из атаки, как только противник бывал разбит, — снова ускоренный марш! Я совсем потерял способность ориентироваться. От Щита к Иван-Седлу мы добрались к вечеру. Нашим войскам предстояла нелегкая задача — воспрепятствовать продвижению немцев от Сараево к Коницу и дальше в долину реки Неретва. Одна часть наших сил должна была действовать в направлении Мостара, другая — в направлении Горни-Вакуфа. В эти февральские дни 1943 года наша бригада напоминала меч, которым Верховный штаб разил врагов, нападавших на наши войска то с тыла — от Бугойно и Вакуфа, то с фронта — от Сараево и Мостара. Около полуночи мы оказались возле каких-то сараев и спрятались в них от мороза. Поспали около часу, а затем двинулись дальше.
Когда наступил день, я увидел, что мы находимся на прежних позициях.
— Ничего не понимаю. Или это Иван-Седло, или вчера вечером у меня был бред?
— Нет, ты не бредил, — ответил Драгутин Лутовац. — Вчера вечером приходил вестовой и вернул нас назад. Немцы подходят к нашим госпиталям.
На следующее утро на каменистом участке с редкими деревьями мы натолкнулись на оставленные носилки. Их было семь. Ручки носилок опирались о камни, а под одеялами в том положении, как их застала смерть, лежали умершие раненые. Их пепельные лица, изможденные от страданий, казались почти нереальными. Кто знает, от чего они умерли? От ран, тифа или мороза? Некоторым из них санитарки в знак последней нежности положили на глаза платочки. Другие спокойно, как живые, смотрели на нас из утренней мглы. Трудно сказать, скольких таких умерших раненых носили бойцы и крестьяне, полагая, что они просто спят! Сколько бойцов выбилось из сил под тяжестью таких нош! Вуйо Зогович, будто угадав мою мысль, сказал: «Лучше уж сразу погибнуть, чем вот так мучиться после тяжелого ранения…»