Эта ночь запомнилась мне сильной жаждой, которая мучила меня даже во сне.
Снилось, будто иду я по лесу и между высокими деревьями ищу родник. Я знал, как это обычно знают только во сне, что где-то здесь, под листьями, должна быть вода. Разгреб руками листья, нащупал слой песка и начал его рыть. Влага на кончиках пальцев ободряла меня, и я торопился, продолжая поиски. Но вот попался сланец, и мои пальцы вдруг пронзила острая боль. Проснувшись, я понял, что царапал по деревянным прутьям под соломой. Я делал это, стараясь изо всех сил. Ногти мои оказались поломанными, а пальцы изранены в кровь об острые концы прутьев. Понизу шел холодный воздух, который во сне стал для меня влажным песком.
Наяву жажда оказалась намного ужаснее, и я начал звать на помощь. Дежурная санитарка, находившаяся возле сарая, велела мне замолчать и объяснила, что нужно терпеть, так как пить воду в моем положении — значит подвергать себя смертельной опасности.
Затем последовал еще один долгий марш. Меня сильно знобило, перед глазами плыл туман. После марша нас разместили в крестьянских избах под горой, поросшей соснами. Мы лежали на соломе, разбросанной на полу. Маленькие, как амбразура, окошки избы были облеплены пожелтевшими газетами, грубой бумагой и завешены тряпками. С наступлением дня нас скрывали от самолетов на снегу под соснами, но они и там нас обнаружили. В одно укрытие недалеко от нас попала бомба и разнесла по лесу трупы, носилки и тряпье. Когда наша санитарка вернулась оттуда, у нее дрожали руки.
Потом началась музыка. Казалось, моя голова превратилась в концертный зал. С утра до вечера во мне звучали вивальдийские скрипки и виолончели. Я совсем забыл свое имя, и санитарка называла меня «тот, с музыкой». Когда после беспамятства я пришел в себя, то увидел, что меня поддерживают два пленных итальянца. Покачиваясь, я шел между ними мимо потемневших прошлогодних стогов сена. Вокруг на лугах валялись мертвые лошади и мулы, опрокинутые крестьянские повозки, пустые ящики от мин и патронов, санитарный материал и окровавленные повязки и тряпки.
Я узнал, что где-то здесь немец Юп бежал из колонны госпиталя. Он прошел вместе с нами от Прнявора до Ябланицы, сочинил несколько стихов и исчез. Говорили, будто он не ушел бы, если бы его не подбил на это врач, которого недавно взяли в плен вместе с домобранами в Тесличе.
Будто на открытке, я видел, как в долине, очерченной горными вершинами, красивыми, как кулисы в театре, между высокими дубами, в небо тянулись огромные столбы дыма. Говорили, что за лесом находилось озеро Борачко, но я его никогда не видел. Накануне гибели Драгутин Лутовац говорил о своем желании после войны построить себе здесь пастушью хижину. Когда туман рассеялся, перед нами открылись просторы зеленых лугов, по краям обрамленных лесом.
Итальянцы вели меня молча. Возле одного из многих убитых мулов, круп которого блестел на солнце, они остановились. И без единого слова бросили меня. Сделав самостоятельно один шаг, я закачался и повалился на дорогу. Сохраняя молчание, итальянцы карманными ножами вырезали куски мяса и запихнули их в сумки. Когда они закончили, на ляжках мула образовались огромные красные дыры.
Зная, что такое тифозник, итальянцы с отвращением подняли меня и что-то застрекотали по-своему. Колонна разорвалась. Ни впереди, ни сзади никого не было, и это вызвало у меня подозрение. Вспомнилось, как медсестры шепотом жаловались друг другу, что в госпитале во время маршей пропадают больные и раненые. Подозревали, будто это — дело рук притаившихся среди больных итальянских пленных фашистов. Установить контроль было практически невозможно. Фашистам ничего не стоило уединиться в лесу и прикончить больного или раненого, а затем выйти и как ни в чем не бывало помогать другим.
Солнце скрылось за горизонтом, а мы все еще не догнали колонну. От страха я почувствовал потребность установить контакт с моими помощниками. Но как это сделать? Я ни слова не знал по-итальянски. Вспомнив, что французский и итальянский языки похожи друг на друга, я начал говорить отдельные французские и латинские слова, которые запомнил со времен гимназии, пытаясь построить из них, на мои взгляд, понятные фразы. Итальянцы обеспокоенно посмотрели на меня, удивленно пожали плечами и, будто мой страх передался им, замолчали и заспешили.
На опушке леса горел огромный костер, возле которого сидели крайнцы. Они подбрасывали в костер сухие ветки и грелись, а некоторые, раздевшись до пояса, вытряхивали свои рубашки и куртки, стараясь таким образом сбросить вшей в огонь. Итальянцы оставили меня у подножия горы, буквально в ста шагах от костра, а сами, пробившись между бойцами к костру, вытащили из сумок куски мяса и сунули их в уголья.