В штабе он признался, что ехал к итальянцам просить оружие для фочанских четников, но пытался оправдаться, утверждая, будто бы это — всего лишь военная хитрость и это оружие позже применили бы для борьбы против оккупантов. Проницательный и опытный, он внимательно следил за выражением лиц тех, кто допрашивал его, и под конец без обиняков заявил: если б не было в Югославии коммунистов и восстания, то оккупация не стала бы такой трагичной, даже напротив: немцы не перешли бы наши границы, не пронюхай они, что здесь есть коммунисты. Короче, получалось, что во всех бедах виноваты коммунисты.
Подполковник даже перешел к нравоучениям:
— Вы, коммунисты, хотите делать историю. Но история так не делается: жизнь на карту — и полный порядок! Нужно действовать более осторожно, тактически правильно, сохраняя людей для мира и свободы. А о свободе решают не здесь, о ней решают великие мира сего.
По его «проекту», вопреки всему, что у нас в те дни происходило, нужно было, чтобы события развивались гладко и безболезненно, как хорошо отрепетированное балетное представление. И не фашисты, по словам подполковника, оккупацией и преступлениями вызвали народное восстание, а мы, коммунисты, разозлили оккупантов восстанием. И вот теперь они, четники, решили задобрить захватчиков, усыпить их бдительность и взять у них оружие… Но на деле все выглядело иначе. Четники уже вовсю распевали в итальянских арьергардах:
— А вы не ошибаетесь? — спросил подполковника наш Иво Дапчевич. — Разве не ваше предательство, разве не голод и страдания народа привели к этому? Коммунисты тут не виноваты. По-вашему, история делается в опочивальнях Гитлера и Муссолини. Вы пытаетесь задобрить оккупантов партизанскими головами? Что же это за история? Вы предательство называете историей! С чем и как вы встретите свободу? С пустыми руками и нагишом!..
Последняя смена часовых на мосту пропустила членов Верховного штаба. Тито расспросил бойцов, как их разместили, и через часовых оповестил батальон о выдвижении бригады в направлении Рогатицы.
Каньоны впереди нас сменились хвойными лесами. Мы шли в глубь Боснии. Стояла первая военная зима. Скрип снега подчеркивал наше молчание. Разговор вели мысленно. Мы даже не заметили, как вся колонна стала белой. Наверное, многие бойцы сейчас вспоминали «свой» снег в родных краях. Шагая, мы будто всю свою жизнь пересматривали: довоенные дни и настоящие, запорошенные снегом. И каждый мечтал о будущем, о свободных, наполненных светлой радостью днях.
У Хамида, идущего впереди меня, был уже вид настоящего партизана. Гражданское пальто и кепку он сменил в Меджедже на трофейную итальянскую пелерину и итальянскую форменную шапку, на которую он прикрепил пятиконечную звезду с серпом и молотом. Немного поодаль в зимнем пальто, перехваченном поясом, брел, согнувшись от усталости, с трудом вытаскивая из сугробов ноги, усатый пекарь из Берана Раде Бойович. Казалось, будто подсумок тянул его к земле. Я невольно вспоминаю, как он до войны ранним беранским утром, потный от жары, длинной лопатой извлекал из печи горячие душистые булки. Голодный гимназист, без гроша в кармане, я стоял на улице, уставший после семи километров пути от села до гимназии, и жадно вдыхал запах этих булок, а он, Раде, со злобой швырял их, будто камни, на прилавок булочной хозяина Бошковича.
Его жизнь — это печальный рассказ о приемном ребенке из Ветреника, оставшемся без родителей после прошлой войны. Все долго думали, что его настоящая фамилия Бошкович. Раде только тридцать, но уже десять лет он состоит в партии. Охотнее всего он молчит. Только в глазах светится мысль, и лишь в конце разговора из-под густых усов, которые его значительно старили, прозвучит краткий ненавязчивый ответ. По своему мирному нраву он походил на Войо Масловарича и Тале Дрплянина. Всех их троих немало помесила жизнь, точно так, как Раде месил хозяину тесто.
Впереди него пробивался по снегу долговязый Драгутин Лутовац, за ним шагал Гойко Джукич. Оба — бывшие гимназисты из Берана. Глядя на них, я вспоминаю наши тайные собрания гимназистов, наших товарищей: Моисея и Христину, Марка Машовича и Буда, Райко Йолича и Драшко Марсенича, Вугделичей. Сколько их осталось в Цецунах, Трешнево, Плаво и Велики, в Биелом Поле и Мойковаце, в Кралях, Виницкой, Трепче и Ржанице? Я как сейчас вижу их на тайных сходках и в момент восстания. Нелегко им было, когда стало известно о нашей неудаче у Плевли и когда отовсюду выползли и бросились на них четнические выродки!..