И хотя всех мучил сильный голод, никто им не позавидовал. Один крайнец, заметив, как я ползу, подбежал ко мне и, придерживая под руку, подвел к костру, осыпая ругательствами моих помощников. Словно поняв, о чем идет речь, итальянцы повернулись. Увидев, что меня на прежнем месте нет, они испугались, торопливо вытащили из огня недожаренные куски мяса и исчезли в темноте в направлении колонны госпиталя, двигавшейся к Неретве. Ну что ж, так, пожалуй, и мне, и им будет лучше!
Как бабочки на свет; тянулись тифозники к костру, но беспощадные санитарки разгоняли их и заставляли торопиться, объясняя, что до ближайшего села осталось совсем немного, а за того, кто уснет и отстанет, никто не отвечает. Я брел за ними и думал все время только об одном: держаться до последнего, не отстать от своей колонны, ведь скоро за одним из этих многих холмов засияет самая желанная звезда — свет огня в какой-нибудь крестьянской избе.
Рядом с нами бурлила Неретва. Близость реки усиливала жажду, и без того переходящую в физическую боль. Эта невыносимая жажда сушила язык и нёбо, огнем полыхала внутри и все время коварно уговаривала вдоволь напиться из Неретвы, воспользовавшись темнотой и отсутствием санитарки.
Около полуночи мы по деревянному мостику свернули к реке. На самом берегу реки находилось село Главатичево. Здесь наша бригада чуть не схватила Павла Джуришича. Село было погружено в абсолютную тьму. Оно стало самым крупным сборным пунктом тифозников и раненых и местом их массового захоронения. В небольшой комнатушке я застал троих больных. Когда рассвело, нам принесли по половнику жидкого супа.
Через открытую дверь нашей комнаты был виден коридор и вход в большое помещение, возле которого сновали незнакомые медсестры и какой-то хмурый худой мужчина в роговых очках. Повернувшись ко мне спиной, рядом со мной под одеялом лежал незнакомый юноша, остриженный наголо. Видно было, как он учащенно дышал. У противоположной стены, под окном, лежали парикмахер из Сплита и раненый молодой боец из Кордуна. Раненые, истощенные бойцы и тифозники размещались вместе.
Да и кто тогда мог отличить больного от изголодавшегося или выбившегося из сил бойца?
Парень, лежавший рядом со мной, с отвращением оттолкнул локтем котелок и продолжал дремать. Днем он еще бредил, а во время скудного обеда парикмахер заметил, что одеяло на парне не шевелится. Прикоснувшись к его руке, я почувствовал леденящий душу холод смерти.
Мы позвали медсестру и попросили, чтобы его унесли. Она накрыла умершего, забрала его котелок и ушла, не появляясь больше до самого вечера. Он лежал в комнате еще два дня, а затем его вынесли на одеяле и положили перед домом. Напуганные тифом, местные жители разбежались, а подразделение обеспечения, заметно поредевшее во время эпидемии, едва успевало хоронить мертвецов.
Музыка исчезла из моей головы так же внезапно, как и появилась. Температура снизилась до тридцати семи. Верным признаком того, что болезнь проходит, был голод. Как и на Синяевинском перевале, он стал мучить нас грезами о пище. Парикмахер из Сплита страстно «перебирал» различные рыбные блюда, неторопливо «запивал» их вином и любовался «видом на открытое море». Кордунец вслух смаковал северную кухню: сало, кислую капусту и фасоль. С утра до вечера наша комната заполнялась рассказами о самых вкусных блюдах.
Занятые такими разговорами, мы однажды почувствовали запах жареной кукурузы со стороны канцелярии, находившейся напротив нас. Зернышки, раскаленные на кухонной плите, падали на пол, а запах распалял чувство голода, и без того обостренное мечтами о еде. Наша комната зашумела от такой «несправедливости»: в то время когда нас мучат жидкой похлебкой, управление на наших глазах угощается жареной кукурузой. Однако мы утешились тем, что болезнь не разбиралась в чинах: недавно в соседней комнате интендант госпиталя, перенесший тиф, умер от голода.
У парикмахера поднялась температура. Медсестра считала, что он только здесь, в госпитале, как и десятки других раненых и истощенных голодом, заразился тифом. Этот человек из Сплита несколько раз подряд повторял в бреду свой адрес, свое имя и имена жены и детей и просил сообщить им, где он похоронен. Вместе с ним мы разделяли его муки и часами беспомощно слушали, как он, угасая, шепотом повторял свой адрес, пока не уснул навсегда.
На дворе светило прохладное весеннее солнце, и в окно нашей комнаты заглядывали ветки распустившейся сливы и кизила, а под стрехой на одеялах, носилках и плащ-палатках лежали трупы умерших и по нескольку дней ждали погребения. Как-то утром я увидел их под дождем. В рубашках и куртках, костистые, остриженные наголо, босые, некоторые в одном носке, с неестественно вытянутыми шеями, выпученными глазами и пересохшими губами, они были похожи на мертвых птенцов, выпавших из гнезда.